Ирина пришла без звонка, как всегда.
Наталья как раз сливала макароны. Пар шел в лицо, очки у нее запотели, соус тихо булькал на маленьком огне, на подоконнике сохли детские варежки, хотя на дворе уже был апрель, просто младший опять влез в лужу по щиколотку. Из комнаты орал телевизор, кто-то из детей требовал зарядку, Антон искал второй носок и злился вполголоса. Весь вечер был обычный, сбитый, домашний, и именно поэтому появление Иры сначала даже не напрягло.
Она влетела быстро, как будто не в гости пришла, а на ходу подхватила этот дом.
– Я на полчасика, - сказала она, уже стаскивая кроссовки. - У вас пахнет едой, я удачно.
В руках у нее был пакет из аптеки и детский сок. Волосы собраны кое-как, под глазами усталость, но губы подкрашены. Она чмокнула Наталью в щеку, крикнула детям:
– Привет, мои хорошие.
И через минуту уже сидела на кухне с кружкой чая, поджав ногу, как у себя.
Наталья поставила перед ней сушку и сахарницу.
– Ты ела?
– Да где там. На бегу что-то.
– Суп будешь?
– Не, потом дома. Я вообще заскочила по пути.
Она всегда так начинала. Сначала будто случайно. По пути. На минутку. Только чай. Потом рассказывала про садик, про Мишку, про мужа, который опять позже придет, про цены, про спину, про жизнь, от которой, если слушать Ирину, каждый день надо было спасаться вручную. Она говорила быстро, живо, умела сделать даже кассу в супермаркете маленькой драмой. И если человек не знал ее близко, ему казалось: бедная, вечно одна со всем.
Наталья знала ее слишком хорошо. И все равно каждый раз сначала втягивалась.
– Представляешь, воспитательница мне сегодня опять говорит: у Миши запасные штаны кончились. Я ей говорю, а вы что, стирать не умеете? Она смотрит, как на ненормальную. А у меня уже сил нет. И Артем этот... Наташ, ну сколько можно обещать, что приедет вовремя, и не приезжать? Я как лошадь, честное слово.
Наталья кивала, подливала чай, вытирала со стола капли. В голове параллельно держала, что старшему завтра сдавать на экскурсию, младшему надо пришить эмблему на форму, а себе она так и не купила сапоги на межсезонье, опять перетянула. Соус густел, надо было выключать, но Ирина все говорила и говорила, и Наталья почему-то не вставала. Как будто уже ждала вторую часть.
Она и пришла быстро. Ирина покрутила ложку в кружке, постучала ею о край и сказала почти между делом:
– Слушай, мне бы перехватить немного. Ты же не обеднеешь.
Ложка звякнула о стекло, и этот звук Наталья потом еще долго слышала в голове. Не просьба ударила. Не даже сумма, которую сейчас назовут. Ударило вот это ты же не обеднеешь.
Так говорят про лишний кусок хлеба, про старую куртку, про мелочь на парковку. Не про чужие деньги, за которыми стоит чужая работа, чужие расчеты, чужие отмененные покупки.
– Сколько? - спросила Наталья и сама удивилась, как ровно это прозвучало.
– Да не прям много. Тысяч тридцать бы. До конца месяца дотянуть.
Наталья повернулась к плите, выключила соус, потом кран, хотя он и не тек. Постояла спиной. Из комнаты донеслось:
– Мам, а макароны уже можно?
– Сейчас, - ответила она.
Села напротив.
– Ира, ты два прошлых долга мне не отдала.
У сестры лицо изменилось сразу. Не как у человека, которого поймали на неприятном. Как у человека, которому внезапно испортили удобный маршрут.
– Да отдам я.
– Когда?
– Наташ, ну что ты сразу.
– Я не сразу. Я после двух раз.
Ирина откинулась на спинку стула.
– У меня сейчас реально сложно.
– У тебя осенью тоже было реально сложно.
– Потому что у меня, представь себе, жизнь не стала легче за полгода.
***
Первый раз был в октябре. Ирина звонила поздно, почти в десять. Голос дрожал, ребенок плакал где-то на заднем плане.
– Наташ, я не знаю, что делать. До зарплаты неделя, за кружок завтра, у Артема тоже нет, у меня пусто совсем. Я тебе через несколько дней все верну, честно.
Наталья тогда стояла в аптеке с корзинкой, выбирала маме таблетки от давления и себе дешевый шампунь по акции. Даже не думала.
– Сколько?
– Двадцать.
– Сейчас переведу.
– Наташ, ты меня спасла.
Спасла. Через три дня Ирина прислала фото Миши в костюме ежика на утреннике. Через неделю спросила, где Наталья покупала старшему куртку. Про деньги ни слова. Наталья тоже. Неудобно было. Родная же сестра.
Второй раз был зимой, перед самым Новым годом. Ирина приехала сама, в пуховике, с красными глазами.
– Мишке зуб срочно лечить, там уже воспаление. Я думала, страховка хоть часть покроет, а фиг. Наташ, я понимаю, что уже должна, но тут правда не до выбора.
Наталья тогда почувствовала первый укол. Не от жадности. От того, что внутри уже сидело неприятное: прошлое-то где? Но ребенок, зуб, слезы. Перевела. Потом Ирина несколько раз обещала начать отдавать. Один раз перевела три тысячи, подписав:
хоть с чего-то.
И на этом все опять растворилось.
Мама тогда сказала:
– Ну что ты считаешь между своими. У Ирки и так все через одно место.
Между своими. Это у них дома всегда значило одно: Наталья опять проглотит.
***
Ирина стукнула сушкой о блюдце, крошки посыпались на скатерть.
– Я же сказала, отдам.
– Ты так говоришь уже полгода.
– Господи, ну началось.
– Что началось?
– Вот это. Будто я к тебе на паперть пришла.
Наталья коротко усмехнулась.
– Нет. Ты пришла так, будто я тебе уже должна.
– Это уже перебор, - Ирина выпрямилась. - Серьезно.
– А что не перебор?
– Напоминать мне про каждый рубль.
– Я тебе не про каждый рубль напоминаю. Я тебе про пятьдесят три тысячи напоминаю.
Сестра моргнула. Видно было, что она даже не держала в голове сумму целиком. Для нее это и правда давно стало не долгом, а общим туманом из когда-нибудь потом.
– Ну вот, ты даже посчитала.
– Да. Представь себе.
– Отлично. Молодец.
Из комнаты на кухню вышел Антон.
– Все нормально?
– Да, - слишком быстро ответила Наталья.
Он посмотрел на нее, потом на Ирину, понял, что не нормально, и ушел обратно, только прикрыл дверь плотнее, чтобы дети меньше слышали.
Ирина поджала губы.
– Слушай, а что с тобой вообще?
– Со мной?
– Да. Ты как будто чужая стала. Всю жизнь можно было нормально попросить.
– Попросить можно. Брать как должное нельзя.
Сестра уставилась на нее уже с открытой злостью.
– Я, значит, теперь беру как должное?
– А как это еще назвать?
– Как семью, Наташа. Как родных людей. К которым можно прийти, когда тяжело.
– Родным людям тоже возвращают, если говорят в долг.
Ирина резко встала, потом снова села.
– Да что тебе эти деньги? У тебя муж работает, ты работаешь, дети одеты, квартира нормальная. Ты же не обеднеешь.
Вот здесь Наталью и ударило по-настоящему. Не сумма. Не третья просьба. А то, как легко сестра смахнула все ее напряжение, ее вечное считание, ее отказ от своего. И опять сказала, мол, не обеднеешь. Как будто ее работа, ее нервы, ее планирование ничего не стоят, раз со стороны выглядит, что у нее ровно.
Она посмотрела на свои руки. Сухие, в муке от теста, с тонкой трещиной у ногтя. Вспомнила, как месяц назад не купила себе куртку, потому что младшему нужны были новые кроссовки. Как села вечером считать, тянуть ли мамину стоматологию в этом месяце или перенести. Как они с Антоном уже второй год откладывают себе отпуск хоть на четыре дня, потому что то школа, то поломка, то кто-нибудь обязательно влезает в смету.
– Почему моя стабильность у вас считается общим семейным ресурсом? - спросила она тихо.
Ирина даже не сразу поняла вопрос.
– Чего?
– Того. Почему то, что я зарабатываю, считаю и откладываю, у вас автоматически значит можно брать.
– У вас? - сестра почти фыркнула. - Ну давай, запиши меня уже в паразиты.
– Я не записываю. Я спрашиваю.
– А я тебе отвечаю: я к сестре пришла, а не в кредитную организацию.
– В кредитной организации, наверное, хотя бы неловко, - сказала Наталья.
– Ну все, понятно. Разбогатели.
Наталья почувствовала знакомую волну, которая поднималась в ней с детства. Сначала стыд, что она сейчас мелочная. Потом злость, что ее опять в это тычут. Потом еще больший стыд за злость.
Когда им было лет двенадцать и семь, бабушка прислала Наталье деньги на зимние сапоги. Ира тогда устроила рев из-за куклы, которую увидела в витрине. Мама вывела Наталью на кухню и сказала:
– Ну ты же старшая. Потерпишь до следующей зарплаты.
Куклу купили. Сапоги Наталье достались чужие, от соседской девочки, чуть велики. Потом всю зиму натирали пятки. И каждый раз, когда она хромала, мама говорила:
– Зато сестре радость.
Или тот плеер, на который она копила полгода. Ира уронила его в таз с бельем. Наталья ревела от обиды, а мама только вздохнула:
– Не специально же. Ты старшая, будь умнее.
Старшая в их доме никогда не значило любимая или главная. Это значило уступи первой.
***
Телефон на подоконнике завибрировал. Мама.
Ирина даже не потянулась, просто сказала:
– Возьми. А то она потом мне мозг выносить будет.
Наталья нажала ответ.
– Да, мам.
– Ты что там с Иркой опять? - сразу, без здравствуй. - Она написала с ейчас, что ты из-за денег цирк устроила.
Наталья посмотрела на сестру. Та уже не отводила глаз.
– Я не цирк устроила. Я сказала, что прошлые долги не возвращены.
– Ой, Наташа, ну что ты начинаешь? Ты старшая, будь умнее.
Даже не удивительно было.
– А быть умнее у нас всегда значит дать еще?
– Не передергивай.
– Я не передергиваю.
– У Ирки сейчас тяжело.
– А у меня легко?
– У тебя хотя бы есть.
Вот это хотя бы есть прозвучало почти как обвинение.
– Ну переведи ей хоть часть, - продолжала мать. - Неужели из-за денег родную сестру потеряешь?
Наталья почувствовала, что если сейчас снова смягчит, то потом уже будет поздно.
– Вы хотите не мира в семье. Вы хотите, чтобы я снова уступила и всем стало удобно.
– Что? - растерялась мать.
– Я не банкомат и не семейный запасной карман. Если это долг, он возвращается. Если это помощь, о ней просят иначе.
На кухне стало тихо так, что даже старые часы над холодильником вдруг зацокали громче.
Ирина медленно поднялась.
– Ну все. Поняла.
Мать в трубке зашипела:
– Ты что несешь, Господи.
Но Наталья уже нажала отбой.
***
Ирина натянула куртку нервными движениями.
– Не знала, что у нас теперь такие условия родства.
– У нас давно одно условие, - сказала Наталья. - Что я должна понимать. Всегда.
– Конечно. Ты у нас святая, а я на шее.
– Я этого не говорила.
– Не надо. Я и так услышала.
Она схватила сумку, потом вдруг развернулась:
– Да, у тебя получилось лучше. Работа, муж, квартира, все ровно. Не всем так везет.
Наталья аж дернулась от этого везет.
– Это не везет, Ира.
– Ну конечно. Это только я, значит, все порчу.
– Я не говорю, что ты все портишь. Я говорю, что тебе стало слишком легко брать у меня, как будто так и надо.
– Поняла. Разбогатели - родню забыли.
– Не обеднею - не значит обязана.
Эта фраза повисла между ними. Ирина смотрела на нее так, будто увидела другую женщину. Не ту, которая всегда сглаживала, прикрывала, переводила молча. Новую, неудобную.
– Ладно, - бросила она. - Забей.
Сказала так, будто сама великодушно сворачивает тему, а не уходит, впервые получив отказ. В прихожей задела плечом вешалку, на пол упала детская шапка. Не подняла. Дверь захлопнулась.
Наталья осталась стоять посреди кухни, и только теперь почувствовала, как дрожат руки. Не сильно, но мелко, противно, как после унизительного разговора с начальником.
Антон вышел сразу, как только хлопнула дверь.
– Ушла?
– Ушла.
Он посмотрел на стол, на крошки, на нетронутый суп, на телефон у Натальи в руке.
– Дети все слышали?
– Не знаю.
Он взял две тарелки, стал накладывать макароны.
– Я их в комнату увел. Сказал, что вы просто громко разговариваете.
Просто громко разговариваете. Хорошая формулировка для всего, что в семье трещит годами.
– Ты есть будешь? - спросил он.
– Не хочу.
Антон поставил тарелки детям и вернулся. Сел напротив, не лез с советами. За это Наталья была ему благодарна почти больше, чем если бы он сейчас начал ее защищать.
***
– Ты все правильно сказала, - произнес он наконец.
Наталья сразу ощетинилась.
– Только не начинай ты.
– Я не начинаю.
– Начинаешь. У тебя это лицо всегда, когда ты думаешь: я же говорил.
Антон потер ладонью подбородок.
– Хорошо. Не говорил.
Наталья встала и резко начала убирать со стола, хотя убирать там было почти нечего. Собрала крошки ладонью, швырнула в раковину, слишком сильно стукнула кружкой о столешницу.
– Наташ.
– Что?
– Ты злишься на меня?
– Я на всех злюсь.
Он помолчал.
– В том числе на себя?
Она обернулась:
– А ты тут при чем?
Антон посмотрел прямо.
– При том, что я это вижу давно и тоже молчал. Чтобы не лезть.
Вот это попало туда, где и так болело. Наталья села обратно.
– И что бы изменилось, если бы лез?
– Может, ты бы хотя бы не думала, что ты жадная, если не хочешь опять спасать всех подряд.
Она усмехнулась, но глаза уже жгло.
– Поздно.
– Не поздно. Просто неприятно.
Из комнаты донеслось:
– Мам, а можно кетчуп?
Наталья машинально ответила:
– Можно.
Все это было особенно мерзко на фоне обычного вечера. Макароны. Кетчуп. Домашка. А внутри как будто кто-то снял крышку с давно кипящей кастрюли.
***
Мама позвонила через двадцать минут. Потом еще. Наталья не брала. Потом пошли сообщения.
Ну переведи хоть часть.
Чего тебе стоит.
Нельзя же так с родной сестрой.
Ты всегда была разумнее.
Не позорься из-за денег.
Наталья читала и чувствовала уже не злость, а тяжелую усталость, почти ломоту. Так бывает после дня, когда сначала работа, потом пробки, потом детский врач, а вечером еще кто-то приходит и переворачивает стол.
Антон подошел сзади, поставил перед ней стакан воды.
– Выпей.
– Не хочу.
– Все равно выпей.
Она выпила половину сразу, потому что во рту и правда пересохло.
Дети поели, пошумели, поссорились из-за планшета, улеглись не сразу. Наталья ходила между комнатами как на автомате. Проверила рюкзак младшего, погладила форму старшей, запустила стиралку, убрала с батареи варежки. Все делала руками, а голова была там, на кухне, на этой проклятой фразе ты же не обеднеешь.
Когда в квартире наконец стало тихо, она вернулась на кухню и села в темноте, не включая свет. Светилась только вытяжка над плитой. От нее на стол падал желтый круг.
Телефон лежал экраном вниз. Она перевернула.
От Ирины было одно сообщение:
Забей.
Всего одно слово. И от него стало хуже, чем от всего остального. Будто их близость правда заканчивалась ровно там, где Наталья переставала платить за нее.
Мама прислала еще:
Ну вот и рассорились.
Я этого не переживу.
Все из-за твоего упрямства...
Наталья смотрела на экран, потом положила телефон и вдруг заплакала. Без рыданий. Просто слезы потекли сами, от злости, от стыда, от усталости. От того, что ей сорок один, а она до сих пор сидит ночью на кухне и чувствует себя виноватой, когда не дала взрослой сестре тридцать тысяч.
Антон зашел тихо, в футболке, сонный.
– Ты чего?
– Ничего.
– Наташ.
– Я не из-за денег реву, если что.
Он сел рядом.
– Я знаю.
– Они так говорят, как будто я из горла вырвала. Как будто я последняя дрянь.
– Потому что привыкли, что ты не споришь.
Она вытерла лицо ладонями.
– Мне все время кажется, что я мелочная.
– А мне все время кажется, что тебя этим словом держат на поводке.
Она посмотрела на него.
– Красиво сказал.
– Не красиво. Зло.
Они помолчали. На кухне тикали часы, за окном кто-то громко закрыл дверь машины.
– Помнишь Питер? - вдруг спросил Антон.
– Какой?
– Куда мы не поехали.
Она сразу вспомнила. Их четыре дня вдвоем, гостиница с видом на двор-колодец, уже почти купленные билеты. И звонок Иры:
– Наташ, холодильник умер. Совсем. Там мясо течет.
Потом ее слезы, Артем на работе, ребенок голодный, ну не сейчас же мне в кредит за новым, ты же понимаешь.
Половина денег с поездки ушла тогда сестре. Ира обещала вернуть к августу. В августе прислала фото шашлыков у друзей.
– Помню, - сказала Наталья.
– Ты тогда два дня ходила злая и всем говорила, что просто устала.
– Ну и что?
– Ничего. Я просто тоже тогда промолчал.
Она вздохнула.
– Ты сейчас за все годы решил исповедаться?
– Нет. Просто не хочу, чтобы ты думала, будто ты ненормальная.
Телефон снова мигнул. Мама:
Если она тебе сегодня не сестра, то завтра и я, видимо, никто...
Наталья посмотрела на эту фразу и вдруг засмеялась. Коротко, зло, почти срываясь.
– Что? - спросил Антон.
– Ничего. У нас, оказывается, родство на оплате.
Она не ответила маме.
Ночью спала плохо. Просыпалась дважды. Слышала, как Антон идет пить воду, как на кухне гудит холодильник, как младший во сне кашлянул. Один раз встала сама, прошла босиком в темную кухню и увидела на столе блокнот со списком трат на месяц. Коммуналка. Школа. Лагерь. Куртка. Мамины таблетки. И где-то между этим всегда находилось место для Ириной срочности.
Утром было еще хуже. После ссоры всегда так: будто в доме воздух не тот. Она жарила яичницу, а масло брызгало на руку, дети спорили из-за носков, Антон искал документы на машину, а в голове все время шло вчерашнее. Особенно это не обеднеешь.
Сын за завтраком вдруг спросил:
– Мам, а тетя Ира на тебя обиделась?
Наталья замерла с лопаткой в руке.
– Почему ты так думаешь?
– Она дверью хлопнула.
Дочка подняла глаза от телефона, но промолчала. Она уже все понимала лучше, чем хотелось...
– Взрослые иногда ругаются, - сказала Наталья.
– Из-за денег? - спросил младший.
Антон быстро вмешался:
– Доедай, а то опоздаешь.
Но слово уже было сказано. Наталье стало стыдно так, будто дети увидели не семейную сцену, а что-то грязное.
***
После школы, после работы, после магазина мама позвонила снова. Наталья вышла на лестничную площадку, чтобы не слышали дети.
– Ты остыла? - спросила мать.
– А ты?
– Я при чем? Я за вас переживаю.
– Мам, не надо.
– Что не надо? Ты хочешь из-за денег сестру потерять?
– Я не из-за денег.
– Да все вы так говорите. А потом семьи нет...
Наталья привалилась спиной к стене. На площадке пахло краской и пылью.
– Ну переведи ей хоть десять, - продолжала мать уже мягче. - Чтоб совсем не сидела.
– Мама.
– Что мама? Ты старшая.
Вот тут Наталья закрыла глаза. Столько лет одно и то же. Старшая. Будь умнее. Уступи. Не считай. Не порть. Как будто она родилась не первой дочерью, а запасным кошельком и подушкой для чужих падений.
– Быть старшей - это не значит молча платить за чужую безответственность.
– Ну вот опять ты словами.
– А как тебе еще сказать?
– По-человечески.
– Я как раз впервые и сказала по-человечески.
Мать молчала дольше обычного.
– Тебя не узнаешь, - сказала она наконец.
– Меня просто первый раз услышали не так, как привыкли.
– Значит, теперь все под тебя должны подстраиваться?
– Нет. Просто я больше не хочу подстраиваться одна.
С той стороны тяжело вздохнули.
– Ладно. Живи как знаешь. Только потом не плачь, что одна осталась.
Вот это одна мать умела бросать так, что внутри сразу делалось семь лет. Не уступишь - останешься одна. Не поделишься - останешься одна. Не поймешь - останешься одна.
– Если рядом только пока я удобная, - сказала Наталья тихо, - то это и так не вместе.
Мать повесила трубку.
***
Днем Ирина прислала фотографию Мишки на площадке. Куртка с машинками, грязные колени, сломанная лопатка в руке. Под фото:
Не переживай, как-нибудь сами.
Наталья смотрела на это сообщение долго. Очень точный удар. Не прямой, а такой, чтобы вина сама поднялась. Ребенок. Лопатка. Как-нибудь сами. Раньше она бы уже ответила. Хотя бы сердечком. Хотя бы: я не из-за Миши. Хотя бы: если лекарства надо, скажи.
Сейчас положила телефон экраном вниз и пошла развешивать белье.
Но вина все равно поднималась. Когда она вечером складывала детские футболки, когда чистила картошку, когда открывала ящик с квитанциями. Не потому что была неправа. Потому что слишком долго жила в одном порядке: если у тебя есть, значит, ты обязана спасать.
В субботу она достала маленький блокнот в клетку, тот самый, куда обычно записывала расходы перед школой. Открыла чистую страницу и написала:
Ира - 20.
зима - 30.
Посмотрела, зачеркнула слово зима и сверху вывела:
зуб.
ниже:
осень - до зарплаты
Не для суда. Не чтобы потом махать этим под нос. Для себя. Чтобы больше не жить в тумане из ну потом, ну когда-нибудь, ну что ты считаешь.
Антон заглянул на кухню, увидел блокнот.
– Это что?
– Память.
– На что?
– На то, что я больше не хочу делать вид, будто ничего не было.
Он кивнул и ничего не сказал.
***
Вечером в дверь позвонили. Не как свои, а именно позвонили. Наталья уже по этому поняла, что это Ирина.
На пороге сестра стояла без макияжа, с тусклым лицом после дождя, в старой серой куртке. Не красивая, не живая, как обычно, а какая-то осевшая.
– Я на пять минут, - сказала она.
– Заходи.
Ирина сняла кроссовки аккуратно, поставила ровно. Уже непривычно. На кухне не села сразу, а постояла у стола.
– Я не за деньгами.
– Я догадалась.
Наталья поставила чайник.
Ирина смотрела, как вода льется в чайник, как будто пришла не к сестре, а к врачу, который сейчас скажет неприятное.
– Мама, конечно, уже все...
– Мама тут ни при чем.
– При чем. Но не только, - поправила себя Ирина.
Наталья ничего не ответила.
– Я думала, ты остынешь, - сказала Ирина.
– А ты?
– Я... - она осеклась. - Я не знаю.
Это было, пожалуй, первое честное, что Наталья услышала от нее за все время.
Они сели. Чайник зашипел.
– Я правда собиралась отдавать, - сказала Ирина, не поднимая глаз.
– Когда?
– Когда смогла бы.
– Это я уже слышала.
Ирина дернула плечом.
– У меня правда все всегда впритык.
– Я знаю.
– Нет, не знаешь.
– Не рассказывай мне сейчас заново, как тебе тяжело. Я верю, что тяжело. Я не верю, что это дает тебе право считать мои деньги как воздух.
Ирина подняла глаза. Уставшие, злые, но уже без вчерашней уверенности.
– Ты меня записала, что ли, в должники?
– Да.
Сестра побледнела.
– Ясно.
– Ира, если это долг, он долг. Если тебе нужна помощь, говори помощь. Но тогда и разговор другой. Без вот этого твоего - ты же не обеднеешь.
Ирина помолчала. Потом вдруг сказала:
– А ты знаешь, как это у меня звучало в голове?
– Как?
– Как шутка. Ну, чтоб не унижаться совсем.
Наталья посмотрела на нее.
– А вышло как правда.
– Наверное, - тихо ответила Ирина и впервые за весь разговор сжалась по-настоящему. - Я просто... Я уже не знала, как просить. И да, наверное, привыкла, что ты выручишь.
– Ты привыкла, - повторила Наталья. - А я привыкла молчать, чтобы не быть плохой.
Ирина провела ладонью по лицу.
– Мама сказала, что ты меня чуть ли не выставила.
– Нет. Ты сама ушла.
– Я знаю.
Чайник щелкнул. Наталья разлила чай по кружкам. Руки уже не дрожали.
– Я не смогу сейчас вернуть все сразу, - сказала Ирина.
– Я и не жду сразу.
– А чего ждешь?
– Что ты перестанешь делать вид, будто я тебе должна просто потому, что у меня дела лучше.
Сестра молчала долго. Потом спросила:
– Если я по пять тысяч начну с мая?
Наталья даже не сразу ответила. Не из вредности. Просто непривычно было слышать от нее не просьбу, а конкретику.
– Начни.
– И больше не просить?
– Пока не закроешь это, да.
Ирина кивнула, но тут же вскинула глаза:
– Ты понимаешь, что мама теперь будет выносить мне мозг, что я перед тобой как попрошайка?
– А мне она уже всю жизнь выносит, что я должна понимать.
На этом Ирина вдруг усмехнулась. Криво, устало, почти болезненно.
– Да, это она умеет.
И тут стало особенно горько. Потому что на секунду между ними снова появилось что-то сестринское, настоящее, старое. Не деньги, не претензия. Общая усталость от одного и того же материнского давления. И от этого еще обиднее было, что все это столько лет было завалено чужой удобностью.
Ирина встала первой.
– Я не обещаю, что быстро.
– Я жду не быстро. Я жду, что это больше не растворится.
Сестра кивнула. Уже в прихожей натянула кроссовки и вдруг сказала, не оборачиваясь:
– Я вчера психанула не только из-за денег.
– Я догадалась.
– Мне просто... - она замялась. - Неприятно было, что ты так это все посчитала.
– А мне неприятно было, что ты даже не считала.
Ирина застегнула куртку до подбородка.
– Если что, я сначала спрошу нормально.
– Сначала вернешь старое.
Она не огрызнулась. Только кивнула. Один раз. Коротко. Как человек, которому наконец озвучили правило, давно напрашивавшееся, но от этого не ставшее легче.
***
После ее ухода Наталья не почувствовала ни победы, ни облегчения сразу. Только пустоту. Будто вынесли из комнаты старый диван, который давно мешал, а теперь на его месте слишком много воздуха.
Она вернулась на кухню, открыла верхний ящик, достала блокнот и положила его не внутрь, а на полку рядом с чайницей. Не спрятала.
Потом взяла телефон. От мамы уже было:
Ну что, помирились?
Наталья посмотрела на экран, подумала и написала:
Мы разговариваем. Этого пока достаточно.
И нажала отправить.