Морковку Тамара Сергеевна резала соломкой — мелко, кружочками Мишка не ел, выбирал из супа и складывал на край тарелки. Нож стучал по доске ровно. Семь сорок утра, а на кухне уже шипел лук на сковородке и бубнили за стеной мультики.
Позвонили в дверь. Алина вошла не разуваясь, поставила сумку на стул.
— Мам, я Соню оставлю, ладно? У меня маникюр, потом по делам. Заберу к семи. Вы же всё равно дома.
Не вопрос. Между делом.
— Оставляй, — сказала Тамара Сергеевна.
— И Мишку из школы заберёте? Андрей допоздна.
— Заберу.
— Вы золото, мам. — Алина чмокнула воздух у её щеки и убежала.
«Вы золото». Это говорилось часто. И всегда в одну и ту же секунду — когда что-то на неё перекладывали. Не до, не после. Ровно в момент передачи.
Дверь хлопнула. Тамара Сергеевна вернулась к морковке.
На стене тикали часы — старые, с гирьками, мамины. Мама привезла их из Иваново, когда переехала доживать. Часы били каждый час, глуховато, будто из-под подушки. Восемь они отбили, пока доваривался суп.
Так шло третий год.
С тех пор как она вышла на пенсию — двадцать восемь лет в библиотеке, старший библиограф, — ни одного пустого дня у неё не случилось. Сперва родился Мишка. Алина выходила на работу рано, в садик мест не дали, и Тамара Сергеевна сказала: ну а как же, я бабушка. На то и бабушка.
Потом Сонечка.
Подъём в шесть. Каша без комочков — Соня капризная, чуть комочек, выплёвывает. Мишку в школу к восьми. Соню на развивашки в соседний микрорайон, две остановки. Назад, обед. Мишку забрать. Кружок по плаванию — на другом конце Подольска, сорок минут с пересадкой.
Спина заболела в позапрошлом году. В поликлинике сказали — грыжа, беречься, хорошо бы санаторий: ванны, грязи. Путёвку давали по льготе, почти даром, доплата двадцать две тысячи.
Она сказала Андрею. Сын кивнул:
— Мам, конечно, езжай. Только… с Соней-то как? Алинина мама не может, у неё своя жизнь.
«У неё своя жизнь». Тамара Сергеевна запомнила. У Алининой мамы — своя. У неё, выходит, общая.
Путёвку не взяла. Сказала — да ну, одна там, скучно.
Мама — пока жива была — говорила: бабушка для внуков и живёт, иначе зачем. Сама троих вынянчила, четверых внуков. Не жаловалась. Тамара Сергеевна выросла на этом, как на хлебе.
Иногда Алина, забирая детей вечером, спрашивала:
— Мам, вам не скучно весь день одной с ними? Может, в клуб какой? Танцы, ансамбль?
Тамара Сергеевна кивала. Молча. Кивок был как роспись в ведомости. Принято, претензий нет.
Думала иногда: ну хоть видят, что я делаю. Хоть про себя ценят. Не за «спасибо» — просто знают, что без неё бы не справились. Этого хватало. Так казалось.
В тот четверг она забыла у них Сонин ингалятор.
Соня была простужена, аппарат стоял у Андрея, а вечером опять небулайзер. Тамара Сергеевна решила заскочить — ключи же есть. Доехала на автобусе, поднялась на пятый. Открыла дверь тихо — вдруг кто спит.
Никто не спал. Алина была на кухне, говорила по телефону. Громко — думала, одна дома.
Тамара Сергеевна замерла в прихожей. Ингалятор лежал в комнате, надо было пройти мимо кухни. Она не прошла.
— …да нет, Кать, ну какая нагрузка. Свекровь же. Бесплатная нянька, грех не пользоваться. — Алина засмеялась. — Не, она хорошая в принципе. Только знаешь, приходишь забирать — а там запах этот стариковский, корвалол, валидол. Дети привыкли, а меня воротит.
Пауза. Слушала.
— Терпим, конечно. А куда деваться. Зато на садике сколько экономим, на няне. Няня сейчас сорок тысяч минимум, представляешь? А тут бесплатно. Андрей говорит: пока мать на ходу — пусть пашет, потом наймём кого. Жалко, что ли.
Тамара Сергеевна стояла в прихожей. Посмотрела на свои руки — держали ключ. Ключ не дрожал.
Тихо, как вошла, она открыла дверь и вышла. Ингалятор не взяла.
На площадке встретила Зою Павловну с третьего — та выгуливала свою таксу.
— Тамар, ты чего бледная? Случилось что?
— Нет. Зой, ничего. Голова закружилась.
— Сядь вон, посиди. — Зоя Павловна раньше была нормировщицей на заводе, считать любила и умела. — На тебе лица нет.
— Пройдёт.
Дома она достала калькулятор. Большой, с крупными кнопками, цифры на них уже стёрлись. Села за стол под мамиными часами и стала считать.
Три года. Точнее — два года и десять месяцев, с того дня, как взяла Мишку грудничком на полный день.
Няня — сорок тысяч в месяц, это Алина сама сказала, не она придумала. Но няня — это восемь часов. А она сидела с шести утра до семи вечера, тринадцать часов. Возила на кружки — это уже с дорогой, с бензином. Готовила впрок: котлеты, борщи, заморозка на неделю. Стирала Сонины вещи, гладила Мишкину форму.
Считала по-честному. Не завышала. По нижней планке.
Няня на полный день — пятьдесят. Дорога, кружки — десять. Готовка, стирка — пятнадцать в месяц, по-божески, домработница через «Авито» дешевле берёт.
Семьдесят пять тысяч в месяц. Тридцать четыре месяца.
Два миллиона пятьсот пятьдесят тысяч.
Нажала ещё раз, проверяя. То же. Прибавила санаторий, который не взяла, — двадцать две. Нервы считать не стала. Нервы не продаются.
Два миллиона пятьсот семьдесят две тысячи.
Часы пробили шесть. Глуховато, из-под подушки.
Записала цифру на бумажке. Аккуратно, библиотечным почерком. Положила под калькулятор.
Спина не болела. Первый раз за долгое время — просто не болела.
Назавтра была пятница. В семь сорок позвонили.
— Мам, я Соню оставлю? И Мишку заберите, Андрей…
— Нет, — сказала Тамара Сергеевна.
Алина моргнула.
— В смысле нет?
— Не оставляй. Я сегодня занята.
— Чем заняты-то? — Алина засмеялась, ещё не поняв. — Вы же дома.
— Занята, Алина. Вези Соню к своей маме. У неё своя жизнь, но сегодня, думаю, найдёт время.
Алина стояла с Соней на руках, переводила взгляд.
— Мам, вы чего? Обиделись? Я на работу опоздаю!
— Не на что. Я просто занята.
И закрыла дверь.
За дверью Соня заплакала, Алина застучала:
— Мам! Мама! Откройте! Это что вообще?! Я ключом сейчас!
Ключ у Алины был. Тамара Сергеевна спокойно подошла и накинула цепочку. Звякнуло.
— Мам, я Андрею звоню!
— Звони.
Стук длился минут десять. Соня ревела, потом затихла. Потом — Алина кому-то в трубку: «…да не знаю, спятила, не открывает! Я опоздаю!» Потом шаги вниз по лестнице.
Тамара Сергеевна стояла, прижавшись лбом к холодному дерматину двери. Внутри было пусто и тихо. Не торжество. Просто тихо.
Пошла на кухню. Включила чайник. Часы тикали.
Зазвонил телефон. Андрей. Не взяла.
Через час — снова. Не взяла.
К обеду эсэмэска: «Мама что случилось ты заболела? позвони». Прочитала, отложила телефон экраном вниз.
Корвалол у неё был. Стоял в аптечке — не пила, держала на всякий, как все. Тамара Сергеевна достала пузырёк, посмотрела и вылила в раковину. Запах поплыл по кухне. Открыла окно.
Андрей приехал вечером. Один, без Алины. Сел на кухне, где сидел тысячу раз.
— Мам. Объясни. Алина в слезах, говорит, дверь не открыла, ребёнка не взяла. Соню к тёще пришлось везти, та полдня ныла. Что происходит?
Тамара Сергеевна поставила перед ним чай. Села напротив, под часами.
— Я вчера к вам заезжала. За Сониным ингалятором. Слышала, как Алина по телефону говорит.
Андрей напрягся.
— И что она говорила?
— Что я бесплатная нянька. Что от меня запах корвалола и вас воротит. Что терпите, пока я на ходу, а потом наймёте кого. Это, кстати, твои слова, она тебя цитировала. «Пусть мать пашет».
Андрей покраснел. Заговорил быстро:
— Мам, она сболтнула. Бабы языками чешут. Ты что, всерьёз? Из-за телефонного трёпа дверь не открываешь, внучку под дверью держишь? Это эгоизм. Дети-то при чём? Мы на тебя рассчитывали!
— Рассчитывали, — повторила Тамара Сергеевна. — Да. Я тоже на это рассчитывала.
— Совесть имей. Мать называется. Что я тебе плохого сделал? Бабушка должна внукам помогать, это нормально, все так живут!
— Все, — кивнула она.
Подвинула к нему бумажку. Ту, из-под калькулятора.
— Это что?
— Это сколько я вам наработала. За два года десять месяцев. По вашим же расценкам — Алина сказала, няня сорок. Я считала по нижней. Дорога, кружки, готовка, стирка. Два миллиона пятьсот семьдесят две тысячи.
Андрей молчал. Смотрел на цифру. Встал, подошёл к окну, постоял. Налил себе из чайника, не глядя, обжёгся кипятком, поставил кружку.
— Мам, ты что, денег хочешь? — тихо.
— Нет, — сказала она. — Денег не хочу. Я хочу, чтобы ты эту цифру увидел. Сколько стоит то, что воротит.
Сначала наняли няню.
Это рассказала Зоя Павловна, через неделю, на той же площадке.
— Тамар, твои-то няню взяли. Молоденькую, водит детей. — Зоя Павловна почесала таксу за ухом. — Дорого, говорят. Алинка жаловалась нашей Вере с пятого, что сорок пять отдают, и та ещё после шести не остаётся, и на кружки не возит — отдельно доплачивай.
Тамара Сергеевна слушала спокойно.
— И не готовит, — добавила Зоя Павловна с удовольствием. — Алинка теперь сама по выходным котлеты лепит. Говорят, плачет над фаршем.
Потом позвонил Андрей — уже не злой, мягкий:
— Мам, прости. Алина дура, я ей сказал. Давай вернём как было? Будем тебе денег давать. Тысяч пятнадцать в месяц, а? По-честному.
— Пятнадцать, — сказала Тамара Сергеевна. — А няня сорок пять. Это не «по-честному», Андрюша. Это «дешевле, чем няня».
— Ну двадцать. Мам, дети по тебе скучают!
Скучают. Это она знала, что скажут. И сама скучала — по Соне с её комочками, по Мишке.
— Андрей. Я не за деньги с вами сидела. И не сяду за деньги. Это разные вещи.
Алина позвала встретиться. Тамара Сергеевна согласилась выйти в кафе на углу — домой не звала. Алина пришла с Соней и тортом из «ВкусВилла». Соня кинулась к бабушке, обхватила за ноги, и у Тамары Сергеевны перехватило горло — но она усидела на месте.
Алина начала с порога:
— Тамара Сергеевна, я виновата. Наговорила глупостей. Давайте заново? Я теперь понимаю, как вам было тяжело. Будем больше ценить, честно. И помогать. И денег будем…
И запнулась. Забыла, что хотела сказать дальше. Сидела с приоткрытым ртом, смотрела на свои руки, на чашку. Будто выронила фразу и не нашла.
Тамара Сергеевна помешала чай.
— Алина. Это не «заново». Это вы посчитали, сколько стоит няня, и испугались.
— Нет, я правда…
— Я не сержусь. Я просто теперь знаю, как вы это видите. Раньше не знала. Думала — цените. Теперь знаю — терпите. Разные вещи. Я Андрею уже сказала.
Соня дёргала бабушку за рукав: «Бабуль, а ты придёшь?»
Тамара Сергеевна наклонилась к ней.
— Буду приходить, Сонечка. В гости. По субботам.
— А кашу будешь варить?
— Буду. Без комочков.
Алина сидела, комкала салфетку в кулаке. Всё крепче.
Прошло два месяца.
Тамара Сергеевна взяла-таки путёвку. Не в Кисловодск — поближе, в санаторий под Звенигородом, на двенадцать дней. Ванны, грязи, спина почти отпустила. Познакомилась там с женщиной из Твери, Ниной, тоже бывшая библиотекарь, — теперь созваниваются.
Записалась в хор при доме культуры. Смешно вроде, в её-то годы, а голос оказался ничего. По вторникам и четвергам репетиции. По средам — бассейн, тот самый, куда Мишку возила: для взрослых там утром дёшево.
По субботам у неё дети. Алина привозит к одиннадцати, забирает к шести. Тамара Сергеевна варит кашу без комочков, печёт с Соней печенье, гуляет с Мишкой. Один день. Свой, выбранный. Не повинность.
Денег от них не взяла. Андрей совал — пятнадцать, двадцать, тридцать. Ни рубля. Сказала только:
— Внуки — не работа. А работа — не задаром. Вы теперь разницу знаете. И я знаю.
Няню через месяц рассчитали — дорого. Берут двух, по очереди; Алинина мама иногда подключается — нашлось у неё время. Алина теперь готовит сама. Зоя Павловна докладывала: похудела, замоталась, но котлеты делать научилась.
Корвалол Тамара Сергеевна больше не держит. В аптечке вместо него крем для рук, хороший, Соня подарила на день рождения, сама выбирала — «бабуль, чтоб ручки мягкие».
В субботу Соня ела «Растишку», свою любимую, бабушка специально покупает. Доела, облизала ложку.
— Бабуль, а ты теперь не золото?
Тамара Сергеевна засмеялась.
— А кто тебе сказал, что я золото?
— Мама. Раньше говорила: вы золото, мам.
— А теперь?
— А теперь говорит — бабушка занятая.
Тамара Сергеевна вытерла Соне рот салфеткой.
Часы на стене пробили двенадцать. Она подошла, открыла стекло и подтянула гирьку повыше, чтоб шли точнее. Гирька легла удобно, как раз под руку.
— Ну вот. Теперь по времени.
