— Где мы теперь огурцы брать будем?! Ты нашу дачу сдала?!
Тоня поставила сумку на землю у калитки. Не открыла её сразу — постояла, глядя на чужие синие тапки, аккуратно стоявшие на ступеньке крыльца. На веранде сидел мужчина с ноутбуком, на грядке у клубники спиной к ним возилась женщина в косынке.
Золовка, Жанна, налетела от соседнего забора, где, видимо, караулила всё утро. В руке — телефон, на пальце крупный браслет с подвесками-сердечками звякнул, когда она ткнула рукой в сторону веранды.
— Это что вообще такое?! Это кто?!
— Арендаторы, — сказала Тоня. — С июня по сентябрь.
— Какие арендаторы?! Это наша дача!
Вот оно. «Наша».
Тоня подняла сумку, перехватила удобнее. За двадцать два года это слово она слышала тысячу раз. «Наша картошка», «наши заготовки», «к нам на дачу». «Наша» — это когда в мае она с мужем перекапывала, в июне полола одна, в июле таскала воду из колодца по две лейки, а в августе вся родня съезжалась «на свежий воздух», ела с грядки и обсуждала, что огурцы в этом году мелковаты.
— Жанна, давай не на всю улицу.
— А что мне стесняться?! — Жанна развернулась, будто за спиной у неё сидел зал. — Вы только посмотрите! Мать на этой даче спину гнула, а она чужих людей пустила! За деньги!
Тоня молча открыла калитку и зашла на свой участок.
Свекровь, Нелли Борисовна, обозначилась на крыльце соседнего домика — у неё там был свой, отдельный, доставшийся ей от сестры. Болоньевый плащ нараспашку, хотя на улице июльское пекло. Видимо, выскочила, как услышала голос дочери.
— Антонина! — голос свекрови всегда поднимался на полтона выше нужного. — Это правда?! Ты сдала родовое гнездо чужим?!
— Родовое гнездо, — повторила Тоня ровно.
— Я тут смородину сажала! Своими руками! В девяносто восьмом!
Куст смородины, посаженный в девяносто восьмом, давно вымерз. Тоня дважды пересаживала смородину сама — в две тысячи десятом и в две тысячи двадцать первом. Чеки на саженцы у неё, скорее всего, до сих пор валялись где-то в коробке из-под обуви. Но об этом она говорить не стала.
Арендатор на веранде поднял голову, посмотрел на шум, потом вопросительно — на Тоню. Она коротко махнула рукой: всё в порядке, работайте. Мужчина кивнул и снова уткнулся в ноутбук. Женщина у клубники выпрямилась, отряхнула колени и тоже ушла в дом, не желая участвовать.
— Ты хоть понимаешь, что ты наделала?! — Жанна шла за Тоней по дорожке, не отставая. — Где мы теперь будем брать огурцы?! Где?! В магазине покупать?!
— В магазине, — сказала Тоня. — Как все.
— Это другое! Это же со своей грядки! Это традиция!
Тоня остановилась у летней кухни — маленькой пристройки, которую муж сложил из бруса четыре года назад. На двери висел новый навесной замок. Она достала из кармана ключ.
— Жанна. Сколько ты в прошлом году привезла на эту дачу?
— В смысле — привезла?
— Денег. Рассады. Удобрений. Сколько часов отработала на грядках.
Жанна моргнула. Браслет на запястье замер.
— Я… я приезжала! Я помогала!
— Ты приезжала есть шашлык, — сказала Тоня. — Двадцать второго июня и пятнадцатого августа. Я записывала.
Это была неправда — она не вела никаких записей. Но даты Тоня помнила. На эту дачу за прошлое лето родня приезжала ровно дважды, оба раза с пустыми руками и полными сумками на обратном пути. Семена, плёнку, торф, бензин для триммера, ремонт колодезного насоса — четырнадцать тысяч за один насос — всё это оплачивала она.
— Антонина, как тебе не стыдно! — свекровь дошла-таки до калитки, отдуваясь. — Деньги считаешь?! С родни деньги считаешь?!
— С родни — нет, — сказала Тоня. — С арендаторов считаю. Они платят сорок тысяч в месяц.
На участке стало тихо. Даже Жанна перестала размахивать телефоном.
— Сколько? — переспросила свекровь.
— Сорок. За три месяца — сто двадцать. Колодец починю, крышу на доме перекрою. Без вашей помощи. И своей.
Тоня знала эту паузу. Это была не растерянность — это был быстрый внутренний подсчёт. Свекровь складывала в уме сто двадцать тысяч и прикидывала, какая доля «по справедливости» должна была бы достаться семье.
— Так это же общие деньги! — нашлась наконец Жанна. — Дача-то семейная!
— Дача оформлена на меня и Сергея, — сказала Тоня. — Куплена в две тысячи третьем. До того, как ты, Жанна, вышла замуж и переехала. Документы в порядке.
— Серёжа! — заголосила свекровь, разворачиваясь к дому. — Серёжа, где ты?! Иди сюда немедленно! Ты слышишь, что твоя жена творит?!
Сергей вышел из машины, припаркованной у забора, — он, оказывается, всё это время сидел там, делая вид, что копается в бардачке. В руках держал телефон.
— Ма, ну чего ты разоралась на всю деревню, — пробормотал он, не поднимая глаз от экрана.
— Чего я разоралась?! Твоя жена дачу чужим сдала! Родовое гнездо!
— Ну сдала, — Сергей пожал плечами. — Я в курсе. Сам подписывал.
Тоня посмотрела на мужа. За двадцать два года это была, пожалуй, первая фраза, которую он сказал матери поперёк. Обычно в такие моменты Сергей вспоминал, что ему срочно нужно что-то прикрутить в гараже, или что у него «спина прихватила».
— Ты… ты подписывал?! — свекровь схватилась рукой за штакетину забора. — Против матери?!
— Ма, при чём тут против матери. — Сергей наконец убрал телефон в карман. — Тоня двадцать лет тут одна горбатилась. Я приезжал по выходным, и то не каждым. А вы — два раза за лето с шампурами. Сколько можно.
Жанна открыла рот. Закрыла. Браслет на запястье соскользнул и звякнул о телефон в её руке.
— Серёжа, я тебя растила, я тебя на ноги поднимала! — свекровь прижала плащ к груди. — А ты! За юбку держишься!
— Я не за юбку, ма. Я за свою жену.
Хозяйка соседнего огорода, баба Валя, давно стоявшая у своего забора с тяпкой и не скрывавшая интереса, неторопливо кивнула сама себе и пошла к грядкам. Видимо, спектакль для неё закончился ничьей в пользу Тони.
— Это поздно тебе аукнется! — свекровь ткнула пальцем в Тоню. — Детей не нажили, дом сдают чужим — два сыча! Состаритесь — стакан воды некому подать будет!
Стакан воды.
Тоня поставила ключ обратно в замок. Не повернула — просто остановила руку.
— Стакан воды, — сказала она. — Вы себе сиделку на эти сто двадцать тысяч нанять не сможете. А я смогу. Если что.
Свекровь беззвучно открыла рот.
— Поехали домой, ма, — сказала Жанна тихо. Запал у неё кончился вместе с надеждой на долю. — Чего тут стоять.
Они уехали через двадцать минут. Свекровь забрала из своего домика какую-то банку с заготовками — единственное, что у неё там было своего, — и долго устраивалась на заднем сиденье. Сергей сел за руль молча. Жанна на прощание хлопнула дверцей машины так, что у соседей залаяла собака.
Через три недели позвонила баба Валя — у неё был Тонин номер ещё с прошлой осени, договаривались тогда насчёт общего водопровода.
Свекровь, рассказала баба Валя через привычное «ну ты не подумай, что я сплетничаю», обзвонила полдеревни, ища, кто бы взял её клубнику на реализацию: оказалось, без Тониной дачи и Тониных грядок есть стало нечего, а покупать в магазине «при живой-то даче» Нелли Борисовна считала ниже своего достоинства. Жанна с матерью разругалась — та потребовала у дочери возить её на рынок каждую субботу, а у Жанны, выяснилось, своих забот хватало.
Сергей в то лето впервые за двадцать два года не ездил «к матери на разговор». Сидел на веранде дома в городе и чинил Тонину старую швейную машинку, которую сам же три года назад задвинул в кладовку.
Арендаторы прислали фотографию: помидоры на грядке, которую Тоня всю жизнь полола сама, в этом году поливала женщина в косынке. Получилось у неё, кстати, неплохо.
Тоня проверила в банковском приложении перевод за второй месяц — сорок тысяч пришли. Достала из ящика квитанцию за колодезный насос, ту, четырёхлетней давности, порвала пополам и бросила в ведро.
