— Ты бы хоть разулась в коридоре, а то натопчешь! Это уже не твоё, поживём — не устраивай цирк!
Марина застыла на пороге собственной прихожей с дорожной сумкой на плече.
В её квартире на улице Достоевского, на восьмом этаже, пахло чужими сигаретами. В дверях кухни стояла полная женщина лет шестидесяти в её, Марининой, банном халате — том самом, бирюзовом, с поясом, который Марина оставила на крючке в ванной перед отъездом. На полных пальцах поблёскивал браслет с висюльками-сердечками, в ушах — крупные серьги-кольца, явно к случаю надетые.
— Здрасте, — сказала Марина ровно. — А вы кто?
— Здрасте-здрасте, — фыркнула женщина. — Тётя Зухра я, Рустамова родня. Двоюродная. А ты, значит, Маринка. Заходи уж, чего встала.
Заходи. В свою квартиру.
Марина прошла в комнату. На её диване, на светлом покрывале, которое она стирала перед командировкой, лежал мужчина в носках, закинув ноги прямо на ткань. Рядом сидела девица лет двадцати пяти и листала что-то в телефоне, не поднимая глаз. На журнальном столике — открытая банка дешёвого майонеза, нарезанный батон, пакет с сухим печеньем, чайник. Из ванной тянуло дымом.
— Это Фарид, муж мой, — кивнула тётя Зухра на ноги в носках. — А это Алинка, дочка. Мы на недельку, пока с жильём решаем. Рустам сказал — живите сколько надо, родня же.
Рустам сказал.
Марина медленно опустила сумку на пол.
— А где Рустам?
— Курить вышел, на балкон, — буркнул Фарид, не убирая ног с покрывала. — Ты б чайник поставила, что ли.
Марина прошла на балкон. Муж стоял спиной, телефон в одной руке, сигарета в другой. Услышал шаги — плечи дёрнулись, но оборачиваться не спешил. Изучал что-то очень важное на экране.
— Рустам. Кто эти люди и почему они в моей квартире?
— Мариш, ну ты не кипятись только, — он наконец повернулся, не глядя ей в глаза. — Тётя Зухра с Казани, у них там с квартирой непонятки, продали, новую не оформили. Куда им? На недельку всего. Ну родня же, неудобно отказать.
— Неудобно отказать. А меня спросить — удобно не было?
— Так ты в командировке была. Чего звонить, нервировать. Я думал, приедешь — порешаем.
Порешаем. Они уже всё порешали. За пять дней, пока она моталась по заводам в Набережных Челнах.
Марина вернулась в комнату. Села на стул у стены. И стала смотреть.
Тётя Зухра, не снимая халата, открывала её кухонные шкафчики один за другим — деловито, по-хозяйски, будто перебирала своё. Достала Маринин сервиз, тот, что от мамы остался, повертела чашку.
— Тонковата посудка-то. У меня крепче была.
Алинка ушла в спальню — Марина услышала, как скрипнула дверца шкафа. Через минуту девица вернулась в Маринином шёлковом топе.
— Теть Зухр, гляди, мне идёт.
— Идёт, идёт. Бери, чего там. Хозяйка не обеднеет, — и тётя Зухра громко засмеялась, оглянувшись на Марину. — Ты ж не жадная, Маринка? По тебе видно — не жадная.
Марина молчала.
Считала. Эту квартиру, однушку на Достоевского, сорок один квадрат, она купила в двадцатом. До Рустама. Деньги — от продажи бабушкиной квартиры в Зеленодольске, три двести, плюс свои накопленные за восемь лет работы инженером. Договор купли-продажи лежал в жестяной коробке из-под печенья, в верхнем ящике комода. Рустам сюда въехал уже к готовому — со своим чемоданом и долгом за машину.
Кредит на ту машину он, кстати, до сих пор гасил. На новые литые диски денег нашёл, а на свою долю коммуналки вечно «потом, Мариш, в получку».
Фарид наконец убрал ноги с дивана — но только чтобы встать и пойти в ванную. Оттуда снова потянуло дымом.
— Теть Зухр, — крикнула Алинка из спальни, — а тут шкаф второй заперт, не открывается!
— Так это хозяйкин, личный, — отозвалась тётя Зухра. И добавила громче, для Марины: — Ну запри-запри своё барахло, кому оно нужно. Мы люди честные.
Зазвонил телефон тёти Зухры. Она ткнула в экран и включила громкую — руки были заняты Марининой чашкой.
— Алё! Гуль, ты? Да устроились, устроились! — загремела она на всю комнату. — Квартирка так себе, конечно, маленькая, но Рустам сказал — живите, эта дура всё равно по командировкам мотается, её дома не бывает. Поживём, осмотримся, может, и пропишемся. Чего ей одной сорок метров? А мы потеснимся, родня же. Своё не отдаём — чужое забираем, ха-ха! Главное в дверь зайти, а там не выгонят, по закону жильцов не выгонишь!
В трубке что-то одобрительно квакнуло.
Марина смотрела на тётю Зухру и не двигалась.
Скандал им и нужен. Закричи она сейчас — затопает, завизжит — и через час по всей казанской родне пойдёт история про истеричку, которая родню на улицу выгнала. Рустам будет кивать. Виноватой окажется она.
Поэтому Марина встала.
Прошла к комоду. Открыла верхний ящик, достала жестяную коробку. Из неё — договор купли-продажи и свежую выписку из ЕГРН, которую заказала на маркетплейсе госуслуг ещё месяц назад, когда оформляла страховку. Собственник — одна. Дата регистрации — двадцать первое марта двадцатого года. За год до свадьбы.
Она не положила бумагу на стол. Не стала размахивать.
Она прошла по квартире и просто заперла обе комнаты на ключ — спальню, где валялись чемоданы родни, и кладовку. Ключи опустила в карман.
— Эй, ты чего творишь?! — тётя Зухра наконец опустила чашку. — Там вещи наши!
— Вещи ваши. Квартира моя, — сказала Марина ровно. — Посидите пока в коридоре.
— Это как это твоя?! Рустам сказал — общая!
— Рустам тут не собственник. И никогда им не был.
Она вышла на лестничную клетку. Достала телефон. Набрала «102».
— Здравствуйте. В моей квартире посторонние люди. Я собственник, проживают без моего согласия, на просьбу выйти не реагируют. Да, Достоевского, восемь, квартира сорок семь. Жду.
Дверь за её спиной распахнулась.
— Ты что натворила, дура?! — тётя Зухра вылетела на площадку, халат распахнулся, браслет звякнул. — Полицию?! На родню?! Да я тебя!..
— Вы мне не родня, — сказала Марина. — Я вас сегодня впервые вижу.
Из квартиры выскочил Рустам, бледный.
— Мариш, ты с ума сошла, отмени! Это же тётка моя! Позорище какое! Соседи же!
— Отменяй сам. Объясни им, почему они в чужой квартире.
Фарид встал в дверях с сигаретой, открыл рот — и закрыл. Сигарета потухла в пальцах сама собой. Он развернулся и ушёл обратно в комнату, к запертой двери, дёрнул ручку, понял, что заперто, и тихо сел на табурет в коридоре. Изучать обои.
Алинка стянула шёлковый топ прямо через голову, бросила на пол и юркнула за отцом.
Полиция приехала через двадцать минут. Молодой сержант и постарше, с папкой. Марина показала им выписку и договор. Тётя Зухра кричала, что её пригласил «хозяин Рустам», но на вопрос «вы собственник?» Рустам молчал, рассматривая свои носки. Статус «глава семьи» в этой квартире не подтвердился ни одной бумагой.
— Гражданка собственник одна, — сказал старший, листая выписку. — Согласия на проживание нет. Прошу освободить помещение. Вещи забираете и выходим.
— А куда нам в ночь?! — голосила тётя Зухра.
— Это уже не ко мне вопрос, — сказал сержант.
Марина отперла спальню. Молча. Стояла у стены, пока родня запихивала в баулы свои вещи — и косилась, не прихватили ли её. Не прихватили: она проверила каждый пакет на выходе, спокойно, по-инвентарному.
Рустам метался между тёткой и Мариной.
— Мариш, ну ты что, мы же семья, ну давай поговорим…
— Поговорим. У нотариуса. Я подаю на развод.
Через три недели Марина узнала остальное от соседки снизу, бабы Тани, которая в тот вечер всё слышала через перекрытие и теперь здоровалась особенно уважительно.
Тётя Зухра с семейством так и не нашли в Казани квартиру — деньги от проданной, как выяснилось, ушли на машину зятю, а новую брать в ипотеку никто не захотел. Уехали обратно, к старшей сестре, в две комнаты на пятерых. Алинка, по слухам, разругалась с матерью из-за того топа — будто бы из-за него «всё и началось».
Рустам звонил. Сначала просил вернуться, потом просил «хотя бы пожить, пока на ноги встанет». Марина не пустила. Его чемодан она собрала сама и выставила к лифту — пусть забирает свой долг за машину вместе с дисками.
Фарид, говорят, бросил курить. После той сигареты, что потухла у него в пальцах на лестничной клетке.
Марина перестирала покрывало, поменяла на крючке в ванной бирюзовый халат на новый, белый. А выписку из ЕГРН заказала второй раз — свежую, с сегодняшней датой. Убрала в жестяную коробку, коробку — в комод. На всякий.
