В мире существует около шестисот скрипок Антонио Страдивари, переживших своего создателя. На большинстве из них играли — их царапали смычками, покрывали потом, роняли, ремонтировали, передавали из рук в руки.
Каждая из них хранит на своём корпусе следы тысячей концертов, сотен музыкантов, десятков эпох. Но есть среди них одна, которая осталась нетронутой.
Скрипка, которую не касался смычок виртуоза. Инструмент, чей голос так никто и не услышал. Она называется «Мессия» — и её история, возможно, даже более загадочна, чем та, что звучит в её молчащих струнах.
Факты и цифры.
Скрипка «Мессия» была создана Антонио Страдивари в 1716 году — в так называемый «золотой период» мастера, когда он создавал свои лучшие инструменты.
Её называют единственной в мире, сохранившимся в идеальном состоянии. Лак на ней почти не стёрт, резьба на головке грифа остаётся такой же чёткой, как в день, когда мастер закончил работу.
Путь сквозь века.
После смерти Страдивари в 1737 году скрипка осталась в его мастерской. В 1775 году сын мастера Паоло продал её графу Козио ди Салабу — страстному коллекционеру и одному из первых исследователей творчества Страдивари.
С тех пор скрипка носила имя «Салабуэ».
В 1827 году инструмент приобрёл Луиджи Таризио — итальянский торговец и коллекционер.
Таризио держал скрипку в футляре в Италии, никому не показывая, но при этом постоянно рассказывал своим друзьям-скрипичным мастерам в Париже о невероятном инструменте, который у него есть.
Он обещал привезти её, но каждый раз откладывал поездку. И тогда в 1854 году случилось то, что навсегда изменило имя скрипки.
Как «Мессия» получила своё имя.
Однажды Таризио беседовал с парижским мастером Жаном-Батистом Вийомом о достоинствах своего чудесного инструмента. И тут зять Вийома, известный скрипач Жан-Дельфен Алар, воскликнул:
«В самом деле, мсье Таризио, ваша скрипка подобна Мессии иудеев: её всегда ждут, но она никогда не является!».
Так скрипка получила имя, под которым известна до сих пор.
Через несколько месяцев после этого разговора Таризио умер. Вийом приобрёл всю его коллекцию, включая «Мессию».
Он держал инструмент в стеклянном футляре, и на нём, по некоторым данным, играли лишь считаные разы — например, знаменитый скрипач Джозеф Иоахим в 1891 году был поражён «сочетанием сладости и величия звука».
Позже скрипка перешла к лондонской фирме W.E. Hill & Sons — ведущим специалистам по Страдивари.
В 1939 году братья Альфред и Артур Хилл передали её в дар Музею Ашмола в Оксфорде с условием: скрипка должна сохраняться как «эталон для будущих скрипичных мастеров».
Играть на ней запрещено. Она — мерило, образец, святыня.
Легенды и загадки.
Вокруг «Мессии» всегда витали слухи. Говорили, что она ни разу не бывала в руках настоящих скрипачей, переходя из рук одного маньяка-коллекционера к другому.
Говорили, что на ней лежит проклятие — тот, кто попытается извлечь из неё звук, лишится своего таланта. Говорили, что Страдивари продал душу дьяволу за её создание.
А некоторые учёные даже ставили под сомнение её подлинность: дендрохронологический анализ показал, что древесина для её деки была срублена в 1680-х годах, но споры о точной дате изготовления не утихают до сих пор.
Но самое удивительное в «Мессии» — это её молчание. Три века она ждала. Три века о ней говорили, спорили, писали, мечтали. И три века она хранила свою тайну — звук, который никто никогда не слышал. Или всё-таки слышал?
Вот так, сквозь века, «Мессия» путешествовала от одного одержимого коллекционера к другому. Её никогда не продавали на аукционах, на ней почти не играли, её прятали, ею хвастались, но никогда — никогда! — не давали ей заговорить в полный голос.
Но почему? Что заставляло её владельцев беречь инструмент как святыню, а не использовать его по прямому назначению? Боялись ли они испортить его идеальную поверхность? Или боялись чего-то другого?
Давайте заглянем в те щели времени, где фактов недостаточно, а легенд — в избытке.
Итак, перенесёмся в Кремону, в 1716 год. В мастерскую старого мастера, который создаёт не просто скрипку — он создаёт чудо, которое переживёт его самого и будет ждать своего часа три столетия…
Последняя скрипка мастера.
Антонио Страдивари не любил, когда ему мешали.
В его мастерской на площади Сан-Доменико в Кремоне всегда царил полумрак — плотные шторы защищали от яркого солнца, которое могло пересушить драгоценную древесину.
Пахло деревом, лаком и старым клеем. На стенах висели готовые инструменты — скрипки.
Ему было семьдесят два года. Руки уже не слушались так, как раньше, но глаза — глаза видели всё. Каждую трещинку на кленовой деке, каждую неровность в еловой обечайке. Он знал дерево так, как другие знают лица своих детей.
В тот день, 14 сентября 1716 года, Страдивари работал над новой скрипкой. Он откладывал этот инструмент уже несколько лет — ждал, пока высохнет древесина, пока созреет лак, пока он сам будет готов.
— Маэстро, — раздался голос за спиной.
Страдивари не обернулся. Он знал, кто это. Его сын Паоло, единственный из детей, кто остался в Кремоне и помогал отцу в делах.
— Чего тебе, Паоло?
— Пришёл заказчик из Венеции. Хочет купить скрипку.
— Скажи ему, что свободных на продажу нет.
— Но, отец, на стене висят...
— Те, что на стене, — не для продажи, — резко ответил Страдивари.
— Они не готовы. Лак ещё не затвердел.
Паоло вздохнул. Он знал этот тон. Когда отец говорил так, спорить было бесполезно.
— Хорошо, отец. Я скажу ему.
Он уже собирался уйти, но остановился в дверях. Посмотрел на скрипку, которую отец держал в руках. Она была необычной.
— Что это за инструмент, отец?
Страдивари медленно повернул скрипку в руках. Свет из окна упал на корпус, и лак засверкал тёплым янтарным блеском. Деке было всего несколько недель от роду, но она уже выглядела так, будто ей сто лет.
И в то же время — так, будто её только что вырезали из целого куска дерева.
— Это, — сказал Страдивари тихо, — моя лучшая работа.
Паоло подошёл ближе. Он не был скрипичным мастером, но за годы жизни рядом с отцом научился видеть то, что не видели другие. И сейчас он видел: эта скрипка была другой.
— Чем она отличается от остальных?
Страдивари посмотрел на сына. В его глазах мелькнуло что-то — гордость? Печаль? Или страх?
— Я вложил в неё всё, что знал, Паоло. Всё, что умел. Я искал этот звук пятьдесят лет. И теперь... теперь я нашёл его.
Он провёл пальцем по деке. Движение было нежным, почти ласковым. Как будто он гладил ребёнка.
— Эта скрипка будет петь, как ангел, — прошептал он.
— Но она будет петь только для того, кто достоин её услышать.
Паоло нахмурился.
— Что ты имеешь в виду, отец?
Страдивари не ответил. Он повернулся к столу и взял в руки маленькую кисточку.
— Оставь меня, Паоло. Мне нужно закончить.
Паоло вышел, но в дверях обернулся. Он видел, как отец склонился над скрипкой, как его рука, дрожащая от старости, осторожно наносила последний слой лака.
И в этот момент Паоло вдруг понял: отец не просто создаёт инструмент. Он создаёт нечто, что переживёт его самого. Нечто, что станет его памятником.
Паоло закрыл дверь и ушёл. А Страдивари остался один со своей скрипкой.
— Ты будешь ждать, — прошептал он инструменту.
— Ты будешь ждать того, кто сможет тебя услышать. И ты дождёшься. Я знаю.
Он отложил кисточку и посмотрел на скрипку. В полумраке мастерской она казалась живой. Её изгибы напоминали линии человеческого тела — плечи, талия, изящная шея грифа. Она была совершенна.
И в тот момент Страдивари понял: он больше никогда не создаст ничего подобного. Этот инструмент — его последнее слово. Его лебединая песня.
Прошёл двадцать один год.
Страдивари умер в 1737 году в возрасте девяноста трёх лет. Его мастерская опустела. Инструменты, которые он так и не закончил, остались висеть на стенах.
Паоло, теперь уже немолодой человек, вошёл в мастерскую отца. Он не был здесь много лет — слишком больно было видеть инструменты, которые отец держал в руках, слышать эхо его шагов, чувствовать запах лака и дерева.
Но сейчас он пришёл сюда с одной целью.
Он снял ту самую скрипку со стены. Она была лёгкой, почти невесомой. Лак всё так же сиял, как в тот день, когда отец закончил её. Резьба на головке грифа была острой, чёткой — ни одна деталь не пострадала от времени.
— Прости меня, отец, — прошептал Паоло.
— Но я не могу её хранить. Мне нужны деньги.
Он упаковал скрипку в футляр и отправился к графу Козио ди Салабу — известному коллекционеру, который уже много лет охотился за инструментами Страдивари.
Граф был высоким, худым человеком с пронзительными глазами и длинными пальцами, которые вечно что-то перебирали — письма, ноты, старые гравюры.
Он принял Паоло в своём кабинете, заваленном книгами и инструментами.
— Покажите, что вы принесли, — сказал граф, даже не поздоровавшись.
Паоло открыл футляр. Граф наклонился, и его глаза расширились.
— Боже мой, — прошептал он.
— Это... это работа вашего отца?
— Да, — кивнул Паоло.
— Его последняя скрипка. Он считал её своей лучшей работой.
Граф взял инструмент в руки. Его пальцы дрожали. Он поднёс скрипку к свету, повернул её, вгляделся в каждую деталь.
— Лак, — пробормотал он.
— Какой лак! Я никогда не видел ничего подобного. И резьба... Она словно вырезана вчера.
— Отец говорил, что вложил в неё всю свою душу.
Граф посмотрел на Паоло. В его глазах горел огонь — огонь одержимости.
— Я покупаю её. Назовите цену.
И Паоло назвал. Это была огромная сумма. Но граф даже не моргнул.
— Деньги будут у вас завтра, — сказал он.
— А скрипка останется у меня.
Когда Паоло ушёл, граф остался один со своей новой игрушкой. Он держал скрипку в руках и чувствовал, как от неё исходит странное тепло. Как будто она была живой. Как будто в ней билось сердце.
— Ты будешь моей, — прошептал граф.
— Ты никуда не уйдёшь.
Он поставил скрипку в стеклянный шкаф, запер его на ключ и улыбнулся. Он не знал, что эта скрипка никогда не зазвучит . Что она будет молчать, как молчала всё это время. Что она ждёт кого-то другого. Или чего-то другого.
Прошло ещё полвека.
Скрипка перешла от графа к торговцу Луиджи Таризио, который спрятал её в футляр и увёз в Италию. Там она лежала годами, никем не тронутая, никем не услышанная.
Таризио был странным человеком. Он коллекционировал скрипки, но почти никогда на них не играл. Он любил обладать ими, а не слышать их.
«Мессия» была его главным сокровищем — и его главной тайной.
Он рассказывал о ней всем, но никому не показывал.
— У меня есть скрипка, — говорил он своим друзьям в Париже.
— Скрипка самого Страдивари. Она в идеальном состоянии. Лак сияет, как солнечный свет. Резьба острая, как бритва. Вы никогда не видели ничего подобного.
— Покажи её, — просили друзья.
— Скоро, — улыбался Таризио. — Скоро.
Но «скоро» не наступало. Проходили месяцы, годы. Таризио приезжал в Париж, но скрипку так и не привозил. Он только говорил о ней. И каждый раз его слушатели замирали, заворожённые его рассказами.
Однажды в Париже, в мастерской Жана-Батиста Вийома, собрались несколько скрипичных мастеров и музыкантов. Таризио, как обычно, рассказывал о своей чудесной скрипке.
— Она звучит, как голос Бога, — говорил он.
— Я слышал её только раз, но этот звук преследует меня до сих пор.
Вийом слушал скептически.
— Мсье Таризио, вы уже столько лет обещаете показать нам эту скрипку. Где же она?
— В Италии, — улыбнулся Таризио.
— Я привезу её в следующий раз.
И тогда зять Вийома, молодой скрипач Жан-Дельфен Алар, не выдержал.
— В самом деле, мсье Таризио, — сказал он с иронией, — ваша скрипка подобна Мессии иудеев: её всегда ждут, но она никогда не является!
Все рассмеялись. Таризио тоже улыбнулся, но в его глазах мелькнула тень обиды. Он знал, что они правы. Он боялся показывать скрипку. Боялся, что, если она зазвучит, он потеряет её. Боялся, что она выберет кого-то другого.
Алар не знал, что его шутка станет пророческой. Что скрипка навсегда останется «Мессией» — той, кого ждут, но кто никогда не приходит.
Таризио умер в 1854 году. Вийом приобрёл всю его коллекцию, включая «Мессию». Когда он впервые открыл футляр и увидел скрипку, он не мог поверить своим глазам.
— Она как новая, — прошептал он.
— Как будто Страдивари закончил её вчера.
Он поставил скрипку в стеклянный футляр в своей мастерской. Каждый день он смотрел на неё, но никогда не брал в руки. Он боялся. Боялся, что его прикосновение оставит след. Боялся, что он не достоин.
Однажды в его мастерскую зашёл старый скрипач. Увидев «Мессию», он остановился как вкопанный.
— Можно мне сыграть на ней? — спросил он.
Вийом колебался. Он никогда никому не разрешал трогать скрипку. Но в глазах старика было столько мольбы, что он не смог отказать.
— Осторожно, — сказал Вийом. — Очень осторожно.
Старик взял скрипку. Его руки дрожали. Он поднёс смычок к струнам...
И замер.
В комнате повисла тишина. Старик стоял, не двигаясь, с закрытыми глазами. Смычок завис в воздухе, так и не коснувшись струн.
— Что случилось? — спросил Вийом.
Старик открыл глаза. В них стояли слёзы.
— Я не могу, — прошептал он. — Она не хочет, чтобы я играл.
— Что? — Вийом нахмурился. — Что вы имеете в виду?
— Она... она молчит, — сказал старик. — Я слышу её. Она говорит мне:
«Ты не тот. Ты не достоин».
Он положил скрипку обратно в футляр и вышел из мастерской, не сказав больше ни слова.
Вийом долго смотрел на скрипку. В его голове звучали слова старика. «Ты не тот. Ты не достоин». Что это было? Суеверие? Безумие? Или... правда?
Он закрыл футляр и запер его на ключ. С тех пор «Мессия» больше никогда не покидала стеклянного шкафа. Она стала экспонатом. Музейным экспонатом. Беззвучным свидетелем человеческой одержимости.
Эпилог: Ожидание, которое длится вечность.
Сегодня скрипка «Мессия» хранится в Музее Ашмола в Оксфорде, в стеклянной витрине. К ней приходят тысячи посетителей, чтобы увидеть инструмент, на котором никто не играл.
Они смотрят на его идеальный лак, на острую резьбу, на безупречные линии — и задают один и тот же вопрос:
«Почему? Почему на ней никто не играет?»
Ответ прост и сложен одновременно.
«Мессия» была завещана музею семьёй Хилл с условием, что она будет сохранена как «эталон для будущих скрипичных мастеров».
Она не должна звучать. Она должна быть. Быть идеальным образцом, к которому будут стремиться мастера, но которого никогда не достигнут.
Но есть и другая версия. Более тёмная, более мистическая.
Говорят, что «Мессия» действительно ждёт. Ждёт того, кто сможет её услышать. Того, чья душа будет чиста, а руки — достойны.
И когда такой человек появится, скрипка заговорит. И её голос будет так прекрасен, что мир затаит дыхание.
Но пока этого не случилось, «Мессия» молчит. Три века она ждёт. И, возможно, будет ждать ещё три. Потому что некоторые вещи нельзя торопить.
Некоторые голоса нельзя вызывать. Некоторые чудеса случаются только тогда, когда мы перестаём их ждать.
Или, как сказал когда-то Жан-Дельфен Алар:
«Её всегда ждут, но она никогда не является».
Но, может быть, она явится. Когда-нибудь. Когда мир будет готов её услышать.
Авторская заметка:
В основе этого рассказа лежат реальные исторические факты.
Скрипка «Мессия» действительно была создана Антонио Страдивари в 1716 году, действительно хранилась в его мастерской до смерти мастера, действительно была продана графу Козио ди Салабу, затем Луиджи Таризио, затем Жану-Батисту Вийому.
Имя «Мессия» действительно было дано ей Жаном-Дельфеном Аларом в шутку, которая стала пророчеством. Скрипка действительно находится в Музее Ашмола в Оксфорде и действительно почти никогда не звучала.
Что касается легенд — о том, что скрипка «выбирает» своего владельца, что на ней лежит проклятие, что она ждёт «достойного» — это уже область преданий и домыслов, которые веками обрастали этот уникальный инструмент.