А в это время в духовном мире Ивана Лукьяновича назревал перелом. Возможно, он начался после той первой неудачи с Пензенской Дунькой, а может, виной тому стала ватага батраков, с которой он связался. Иван стал курить, ругаться матом, ночь напролёт проводил за игрой в карты.
Во главе разбушевавшихся молодых парней, которые всё чаще нарушали покой села, стоял убеждённый холостяк, годами старше остальных парней на добрый десяток лет, и потому к его слову прислушивались. Звали его Санька Краснощёков. Жил он в землянке, которую превратил в притон. Сюда-то и стекалась молодёжь вечерами: курили, пили и играли в карты. Игра эта, азартная и рискованная, преследовалась советскими законами. Потому конспираторы уходили «в подполье», собирались тайком, в укромных местах: в банях, под столом у Краснощёкова при свете коптящего огонька. Молодёжь тех лет была суеверна. Верили в дьявола, нечистую силу, что может явиться в час полуночный.
Два случая, случившихся поздней ночью, в заполуночное время, когда картёжники пребывали в возбуждённом состоянии, произвели на Ивана впечатление потрясающего страха. Оба раза он был в землянке у Краснощёкова, когда игра шла особенно напряжённо: карты мелькали в руках, ставки росли, нервы натягивались, как струна. Они сидели, склонившись над столом, когда снаружи донёсся звон бубенцов. Подъехала тройка лошадей. Потом — топот копыт, ржание лошадей. Кони фыркали паром, гривы развевались, а кучер в чёрном, с лицом бледным и неподвижным, едва сдерживал их.
— Нечистые… — прошептал кто-то.
Грохот бубенцов отдавался в висках. Лошади ржали так, будто смеялись над ними. А потом — внезапно — лампа погасла. Тьма накрыла всё вокруг, густая, липкая, живая. Иван не помнил, как оказался на улице. Он выскочил вместе с остальными, задыхаясь, дрожа, не в силах поверить, что это было наяву. Сердце колотилось, руки тряслись, каждый бежал домой, не чувствуя земли. Долго ещё снились Ивану кони с горящими глазами и кучер с белым лицом.
Со временем страхи поутихли, и компания по-прежнему собиралась у Краснощёкова и продолжила картёжные баталии в бане. Мужики строили бани из самана, подальше, на задах в целях противопожарной безопасности. Здесь нова собирались «отважные» забулдыги — те, кто не боялся ни закона, ни пересудов, ни тёмных сил. Играли до утра, курили, спорили, смеялись.
Однажды ночью всё пошло не так. Снова постигла незадачливых молодцов атака «нечистых». Глубокой ночью они сидели за столом, раскладывали карты, когда вдруг раздался жуткий грохот — словно землетрясение ударило прямо под ногами. Каменка, сложенная из раскалённых булыжников, обрушилась с оглушительным треском. Камни разлетались в стороны, шипя и испуская пар, будто сами по себе ожили. В тот же миг лампа погасла, и баню поглотила кромешная тьма.
— Нечистая сила! — крикнул кто-то.
Все вскочили, бросились к двери, навалились на неё всей толпой. Но дверь не поддавалась. В панике люди толкались, кричали, хватались друг за друга.
— Да что ж такое?! — хрипел Краснощёков, упираясь плечом в створку.
— Она не открывается!
— Дави сильнее!
И тут Иван догадался:
— Стойте! Дверь же внутрь открывается, в предбанник! А мы давим наружу!
На мгновение воцарилась тишина. Потом кто-то рванул дверь на себя. Она скрипнула, поддалась. Толкаясь и спотыкаясь, вывалились суеверные наружу, на холодный ночной воздух. Они стояли дрожа, оглядываясь друг на друга. Лица бледные, глаза расширенные, руки трясутся. Кто-то перекрестился.
— Это она, нечистая, глумится— прошептал Иван, вытирая пот со лба. — Хотела нас там закрыть, погубить…
— Больше не будем здесь играть, — сказал Краснощёков. — Не к добру это.
Остальные молча кивнули. В ту ночь они впервые по-настоящему поверили в то, о чём раньше только шутили: тёмные силы не дремлют. И если играть с судьбой, она может сыграть с тобой — так, что не забудешь до конца дней. С тех пор баня стояла пустая. После той страшной ночи в бане общество картежников быстро распалось. На Ивана все произошедшие полночные приключения произвели глубокое психологическое воздействие. Он изменился до неузнаваемости: замкнулся, оторвался от компании весёлых друзей, ушёл в себя, будто искал ответы на многие загадки природы.
Видя это, старший брат Фёдор Лукьянович забеспокоился всерьёз. Он понимал: если так пойдёт дальше, Иван и вовсе сойдёт с ума. И тогда Фёдор решился на отчаянный шаг — женить брата. Выбор пал на Машку Мелешкину из соседнего Суслова. Девушка выросла в сиротстве в няньках да дом.работницах. С малых лет она жила у своего дяди — Степана Филиповича Шиханова, зажиточного крестьянина, кулака, которого в селе все звали просто Шихан. Тот держал её при себе, заставлял работать по дому, но кормил и одевал — не без расчёта, конечно: лишние руки в хозяйстве никогда не помешают.
Когда начались коллективизация и раскулачивание, в 1929-1930г.г., Шиханова сослали в отдалённый район Средней Азии. Там, вдали от глаз властей, и дожил свой век крепкий, упрямый кулак-мироед Шихан.
Однажды Фёдор, набравшись смелости, отправился к Шихану. Встреча произошла не без вина: оба выпили, разговорились. Сперва вспоминали прошлое, потом перешли к делам. Шихан, глядя прямо в глаза Фёдору, в пьяном угаре сказал:
— Фёдор Лукьянович, я тебя уважаю. Ты человек твёрдый, хозяйственный. И я хочу сделать доброе дело — посватать свою племянницу за твоего брата Ивана. Он парень работящий, а сейчас не удел. Да и Машка моя уже перезрела, ей надобно в жёны идтить, детей плодить.
Шихан помолчал, покрутил усы, прищурился. Продолжил соблазнять Фёдора. Фёдор, стараясь говорить уверенно, захмелев отвечал:
— А нам с того какая выгода?
Шихан хмуро поднял бровь, продолжил, воодушевляясь:
— Я Ивана на ноги поставлю. Дам полугодовалую тёлку — через год будет своя корова, своё молоко, хозяйство пойдёт в гору. Ещё помогу землянку построить — не избу, конечно, но жить можно будет. И заживут наши новобрачные, заживут как люди! Нам на радость, а другим на диву дивную. А мы с тобой станем сватами, и тебе ни в чём не откажу, коли нужда какая будет.
Шихан молчал, крутил усы, стучал пальцами по столу. Наконец, Фёдор медленно произнёс:
— Ладно. По рукам. Но смотри: слово дал — держи.
Так и было решено. Фёдор, поступившись совестью, пошёл на сделку с жадным и расчётливым Шиханом. Иван, даже не спрошенный о своём мнении, был сосватан с Машкой Мелешкиной — девушкой нескладной, с причудами, неполноценной.
Но только вот обещания Шихановские так и остались словами. Ни полугодовалой тёлки, ни помощи в строительстве землянки Иван так и не получил от кулака в приданное. Он увлёкся сапожническим делом. С участием братьев и Епишкина Александра была построена землянка. Простая, но добротная, с глиняной плоской крышей. Новый родственничек-мироед ни гвоздя не забил при её строительстве. Иван отделился от семьи и обосновался в своём необжитом уголке. Вскоре в семье Ивана случилось радостное событие: родился первенец. Мальчика назвали Виктор.
Жизнь Ивана снова дала крутой поворот. Под влиянием Евдокимова Александра, псаломщика и регента, Иван всё больше увлекался богословием, духовными книгами. Вечерами и ночами, при свете керосиновой лампы, он читал Евангелие, листал Ветхий и Новый Заветы, жития святых, разбирал толкования святых отцов, вникал в духовные сочинения неизвестных авторов. Постепенно он стал постоянным певчим на клиросе.
Но несмотря на церковную деятельность, о хозяйстве Иван не забывал, всеми силами старался развиваться. Когда стало возможно, он решился на важный шаг — взял государственную ссуду и купил верблюда с упряжью. Редкость по тем временам в наших краях. Так он стал однолошадным крестьянином-бедняком. Теперь он не батрачил, а сам обрабатывал землю, засевал две-три десятины пшеницы. Собранного урожая хватало, чтобы прокормить семью до следующего сева, на целый год.
Меня брат Иван любил за любознательность и феноменальную память, при этом старался вовлечь в крестьянский труд. Вместе с соседями вскладчину весной и осенью мы с ним пахали землю, сеяли пшеницу. При этом Иван Лукьянович всегда находил время для чтения, не отрывался от книг ни в поле, ни дома. И всегда я с ним. На дворе стояли 1923–1926 годы — эпоха НЭПа, когда жизнь понемногу налаживалась после разрухи. В сёлах ещё сохранялись старые порядки, но уже чувствовалось: грядут перемены. Власти готовились к коллективизации, и слухи об этом доходили до самых отдалённых сёл.
Иван нашёл своё ремесло — открыл сапожную мастерскую у нас дома. Зимой, когда работы в поле становилось меньше, он подрабатывал, чинил обувь местным жителям. Деньги шли на самое необходимое: тёплую одежду, обувь для детей. Вместе с женой Машей они народили двоих сыновей. Старшего, как уже говорилось, назвали Виктором, младшего — Николаем. А позже в семье появилась дочь — Шура.