18 июня отмечается 119-летие со дня рождения Варлама Тихоновича Шаламова — русского прозаика и поэта, известного как автор цикла «Колымские рассказы» о жизни заключенных в советских лагерях. «Культура» поговорила с писателем, историком, культурологом Валерием Есиповым.
«В жизни Шаламова не было места мимикрии»
— Вы много лет занимаетесь изучением биографии и творчества Варлама Шаламова. Как вы к этому шли?
— Есть банальная фраза — «шел всю жизнь», хотя в моем случае точнее будет сказать, полжизни. Сейчас мне 76 лет, Шаламовым я начал заниматься в конце восьмидесятых. Решающий фактор, наверное, — географический. Если бы я жил в другом месте, то вряд ли бы стал изучать Шаламова столь серьезно. Но я живу в Вологде, на родине писателя, и это волей-неволей обязывает.
Варлам Шаламов
Когда что-то неожиданно сходится, мистики называют это «провидением», вот и Шаламов считал, что человеческие судьбы жестко запрограммированы. В том числе и его собственная. То есть, он верил в предопределенность своей трагической судьбы, но называл это не «провидением», а на языке кибернетики — запрограммированностью. Он, между прочим, читал Норберта Винера и вообще тяготел к науке, даже в генетике разбирался.
А недавно в архиве нашли эссе, где он пишет, что душа — это «комплекс нервных клеток». Очень вызывающе, не правда ли? И очень показательно для Шаламова-прозаика — рационалиста и антрополога в своей сущности. Как поэт он говорил о душе совершенно иначе...
И далее он размышляет: «Годам к пяти складывается, определяется характер — эта постоянная величина человека одинакова и в юности, и в зрелости, и в старости, только испытавшая превращения порядка мимикрии, приспособления к жизни». Тоже типично шаламовская, необычайно емкая формула.
— Только у него самого вышло, как мы знаем, без мимикрии...
— О своей вологодской юности он писал: «...Тогда уже все было решено где-то внутри — я был обречен на карьеру бунтаря, обречен на активное и самоотверженное сопротивление жизни». Разумеется, тут не одни гены и «нервные клетки» играли роль, но раннее домашнее воспитание в семье священника, книги, встречи с яркими людьми, атмосфера времени — все это он описал в «Четвертой Вологде».
— Вы были знакомы с Ириной Павловной Сиротинской — самым близким ему человеком и его наследницей...
— Она приезжала в Вологду летом 1989 года, и я, в ту пору журналист местного телевидения, брал у нее интервью. Потом мы долго беседовали, она открыла мне много такого о Шаламове, что мне сделалось стыдно, что я почти ничего не знал о его судьбе. Этот стыд, наверное, и стал движущей силой. Что-то вроде чеховского «молоточка», если без высоких слов.
Ирина Павловна тогда подарила мне только что вышедшую в издательстве «Современник» книгу «Левый берег». Позволю себе привести дарственную надпись: «Уважаемому Валерию Васильевичу Есипову — земляку и поклоннику таланта Варлама Тихоновича». Что может быть более лестным? От самого близкого Шаламову человека и его любимой женщины... «Лучшая похвала», как в его рассказе.
С Ириной Сиротинской. Фото предоставлено Валерием Есиповым
Мы с Ириной Павловной стали и друзьями, и соратниками — было полное доверие и взаимопонимание. И когда она ушла из жизни в 2011 году, сработал щелчок «заданной программы» — надо продолжать ее дело и воплотить все, что она не успела. Условия тому благоприятствовали, так как годом ранее я вышел на пенсию и стал, наконец, «свободным художником», точнее — исследователем.
В 2012 году написал биографию Шаламова для серии «ЖЗЛ» — это был первый пункт плана, сложившегося в голове. По сути, получился большой научно-популярный очерк, без какой-либо беллетризации, только факты и документы. Я писал с некоторой долей полемичности, но о Шаламове иначе нельзя — он не вписывается в привычные схемы. А потом взялся за столь же необходимое, но гораздо более трудоемкое дело — подготовку полного научного издания стихов Шаламова.
— Какими источниками вы пользовались и легко ли их было найти?
— Я с головой погрузился в московский архив Шаламова в РГАЛИ, где почти нетронутыми оставались многочисленные тетради со стихами и их черновиками. Часть тетрадей, самодельных, из оберточной бумаги, сшитых суровыми нитками, относятся ко времени Колымы, к 1949–1950-м годам, когда Шаламов работал фельдшером вне зоны (в «лесной командировке» на ключе Дусканья. — «Культура») и, получив, как он выражался, «право на одиночество», вернулся к стихам, которые писал с юности. Эти первые колымские тетради он с тайной оказией послал в 1952 году Борису Пастернаку, и только благодаря этому они сохранились. Но это отдельная история. Двухтомник стихов Шаламова в серии «Новая Библиотека поэта» вышел в 2020 году, и этой работой я особенно горжусь...
Варлам Шаламов
— Вас теперь иногда называют главным специалистом по Шаламову...
— Обычно я отшучиваюсь: не главный, а старший... Поскольку все другие коллеги моложе, и намного, меня. Но, как всегда, находятся «болельщики», люди пристрастные, видящие в моей повседневной работе и в ее результатах — многочисленных публикациях, — стремление «монополизировать» писателя. На это отвечу словами Сиротинской, которую тоже упрекали в подобном: «Шаламова хватит на всех. На сто докторов наук и на двести кандидатов». Помню, как на первую большую конференцию в Вологду в 1991 году приезжала группа тогдашних молодых «звезд» литературоведения и критики. С горящими глазами говорили восторженные слова о Шаламове. И я думал, вот люди гораздо талантливее меня, они и займутся забытым писателем, а я буду скромно на подхвате, на третьих ролях, по каким-нибудь краеведческим сюжетам... Но вскоре выяснилось, что никто из них Шаламовым и не собирается заниматься — в девяностые все ушли в иные сферы, видимо в более перспективные.
«Для истории литературы большее значение имеет время создания, а не публикации»
— В 57 лет вы защитили диссертацию на тему литературно-общественной борьбы 1960-х, которая происходила на ваших глазах. Какое место в ней занимал Шаламов и как вы решились на такой «взрослый» дебют в науке?
— В связи с этой историей позднее вспомнил строчки из стихов Евтушенко про «случайного мальчика»: «Когда идет на бой за правду бесталанность, талантливость, мне стыдно за тебя».
Очень было похоже на мою ситуацию. Я ведь был таким «случайным мальчиком» (в сорок-то лет!) — провинциальным журналистом, может, не совсем бесталанным, но знаний катастрофически не хватало, чтобы приблизиться к такой глыбе, как Шаламов. Конечно, определенный литературный багаж у меня имелся, но многое пришлось открывать почти с нуля — и по биографии, и по лагерной теме, и конкретно по истории Колымы, и по антропологии и прочим неизвестным областям.
А что касается кандидатской в 57 лет... я всегда был поклонником «Нового мира» и его идейной линии, проводившейся Александром Твардовским. Но с учетом новых знаний о Варламе Шаламове, а также об Александре Солженицыне, раскрылась более широкая картина литературной жизни той поры. И стало понятно, что Солженицын — фигура во многом мифологизированная... Во всех учебниках литературы написано и в умах засело, что первооткрывателем лагерной темы был Александр Исаевич с его «Иваном Денисовичем», опубликованным в 1962 году... Но на самом деле первым следует считать Шаламова, который начал писать «Колымские рассказы» в 1954-м и к 1962-му их было уже около шестидесяти.
То, что они не были опубликованы, другая проблема. Для истории литературы большее значение имеет время создания, а не публикации. Поэтому и в учебники следует внести соответствующие правки, чтобы новые поколения не попадали во власть мифа. Тем более, что «Иван Денисович» в сравнении с «Колымскими рассказами», на мой взгляд, просто меркнет — и по уровню правды, и по мере художественной новизны.
— Параллельно с изучением жизни и творчества Шаламова вы занимались «разоблачением культа» Солженицына. Как реагировали читатели, издатели, писатели, критики?
— Если говорить о книге, обманувшей мир, то читатели — отлично. При этом четыре издательства отказались брать. Писатели и критики не слишком интересовались. Хорошая рецензия лишь одна — Алексея Колобродова в его книге «Об Солженицына. Заметки о стране и литературе».
— Вы пишете, что шаламовская биография — лучшая школа самовоспитания. Чья еще история так же сильно закаляет дух?
— Ничья больше. У меня довольно мягкий характер, и твердости, прямоте и принципиальности я старался учиться у Варлама Тихоновича. Такие качества нужны каждому мужчине. Наша интеллигенция в большой мере женственна, склонна к компромиссам, и это выдается за «хорошие манеры», за корректность. Таким образом она, интеллигенция, и вся «легла» в свое время «под Солженицына». Шаламов единственный, кто назвал вещи своими именами — «делец», «авантюрист», «провокатор». В своих статьях о Солженицыне я опирался на выводы Шаламова и развивал их, опираясь на массу новых фактов. Смотрите статью «Прохиндиада» в книге «О Шаламове и не только». Там есть сравнение Солженицына с Чичиковым, который торговал «мертвыми душами». А что, разве не так? 66,7 миллиона жертв («мертвых душ») он насчитал при советской власти и выдал на весь мир в «Архипелаге» — и на этом озолотился...
«Хотелось бы час подышать кислородом, / Процеженным сквозь облака»
— Вы составили двухтомник стихов Шаламова, где почти 1300 произведений. Как шла работа над ним?
— Шесть лет корпел над рукописями, расшифровками, комментариями, ездил в Москву... Почти полгода писал вступительную статью, потому что к ней предъявлялись особые требования. Когда послал в издательство Пушкинского дома, волновался, как ее оценит главный редактор серии «Новая Библиотека поэта» Александр Семенович Кушнер. Мне передали его ответ: «В.В. написал что нужно и как нужно». Я был несказанно рад...
— Что в стихах Шаламова цепляющего вас не только как биографа-исследователя, но и читателя?
— По существу Шаламов совершенно по-новому открылся для меня как поэт. Считалось, что он суховат, жестковат и прочее, таков лейтмотив всех рецензий, включая рецензию Георгия Адамовича в «Русской мысли», а на самом деле — особенно в колымских стихах — тончайший и нежнейший лирик. Вот только один пример, написано в 1950 году:
Пернатое племя, летящее племя,
Оторванное от земли,
Хотя бы на крыльях, хотя бы на время,
Хотя бы на час не в пыли.
Хотелось бы час подышать кислородом,
Процеженным сквозь облака,
А дальше — в грязи безобразным уродом
Ворочаться бы века.
Века вспоминать в богоданном преданье,
Как перья топорща и часто дыша,
Летела поверх всех надежд и страданий
На крыльях, на крыльях пичужка-душа.
Это к вопросу о душе поэта. Какие тут «нервные клетки», когда «пичужка-душа». Она у него такая и была, очень трепетная, даже на Колыме, после всего пережитого.
А «Silentium» — сколь мощное стихотворение того же периода. Это явная полемика с Тютчевым — совершенно новый поворот темы «молчи, скрывайся и таи»:
SILENTIUM
Кровь и обиды,
Все, что ты видел,
Если вернешься домой,
Помни немой.
В пьяном чаду,
В малярийном бреду,
Либо
На дыбе,
Где мышцы твои рвут палачи,
Молчи.
В счастливом сне
Любимой жене
В свете зари
Не говори.
Даже отцу,
Мертвецу,
На могиле
Ведь не расскажешь были.
Матери — помоги.
Матери — лги.
Дочери,
Сыну
Ночью
Синей,
О том, как ты жил,
Не расскажи.
И другу
Сжимая руку,
К тайнам своим отдавая ключи,
Про это — молчи.
Но на последнем встав пороге,
Устав и от правды, и от лжи,
Богу,
И то немного,
Все-таки расскажи!
Этот шедевр расшифровался с огромным трудом. Сейчас стихотворение стало одним из самых известных. Даже кантату написали под таким названием и поет местная хоровая капелла.
Есть множество других открытий. Сейчас стихи из двухтомника регулярно выкладываются на нашем сайте Shalamov.ru и получают сотни откликов.
Фото на анонсе предоставлено Валерием Есиповым