Резюме, которые приносила секретарь, были похожи одно на другое.
«Медицинское образование, стаж 10 лет, опыт ухода за лежачими».
«Няня‑гувернантка, английский, развивающие занятия».
«Сиделка, рекомендации, ответственная, без вредных привычек».
Кирилл Славин пролистывал листы, как отчёты: взгляд цеплялся за цифры, сертификаты, курсы. У него давно выработался «деловой» способ не думать о том, зачем всё это.
«Сиделка нужна дочке. Ночами будут ставить капельницы, днём — делать упражнения».
Всё. Никаких сантиментов.
— Эту? — спросила секретарь, положив сверху папку. — Хорошие рекомендации, частная реабилитационная клиника.
— Уже пробовали таких, — скривился он. — Они работают по инструкции, а у меня дома не отделение.
— Может быть, всё‑таки…
— Нет, — отрезал. — Снимите фильтр по «двум высшим» и «престижным клиникам». Поставьте наоборот: опыт тяжёлых случаев, готовность к проживанию, без своих детей.
— Без детей? — удивилась она.
— Я видел, чем заканчивается, когда сиделка всё время отпрашивается к своим, — сухо сказал. — Мне нужна не полставки сочувствия, а живой человек в доме.
Через полчаса ему принесли новую подборку — уже из базы агентства.
Фотографии стали попроще: не кабинетные портреты, а обычные снимки на паспорт. Кто‑то вообще без фото.
Он листал:
женщины «под пятьдесят» с усталыми лицами;
девушки после колледжа;
пара «универсальных помощниц по дому», готовых «и готовить, и ухаживать».
Резюме без фотографии он почти пролистнул.
«Вера Серова. 23 года. Медицинский колледж, отделение сестринского дела. Опыт работы: детское отделение, терапевтическое отделение, дом престарелых. Ищу работу с проживанием. Сирота».
Слово «сирота» было в самом низу, отдельной строкой.
— Какой смысл писать это в резюме? — пробормотал он.
Секретарь в наушниках, за стеклянной перегородкой, не услышала.
У него от этого слова всегда сжималось внутри. Не потому, что жалко. Потому что слишком многое знали те, кто рос без нормального дома.
«Сирота» значило: без поддержки, без места, куда можно вернуться, с чужими характерными привычками — экономить на всём, не доверять никому, цепляться за любую крышу над головой.
— Стаж… — прокрутил он глазами. — Больница, дом престарелых.
Никаких частных клиник, реперфузий, модных слов.
На листе — только сухие факты.
В графе «о себе» — три предложения:
«Без семьи. Жила в интернате. Не боюсь тяжёлой работы. С пожилыми и детьми нахожу общий язык. Могу жить в доме у работодателя, график — без выходных с отгулами по договорённости».
Никаких «ответственная», «коммуникабельная», «стрессоустойчивая». Только «без семьи» и «могу жить в доме».
— Странная, — резюмировал он. И сказал «пригласить».
Дом, в котором они жили с дочерью, стоял на краю города — формально «коттеджный посёлок», по сути — большая коробка из стекла и бетона, где было много воздуха, но мало звуков.
После смерти жены дом стал ещё тише.
Два года назад врачи, сжав губы, принесли диагноз.
— Редкое генетическое заболевание, — сказал один. — Поражение нервной системы.
— Прогноз? — спросил он.
— Ребёнку будет всё труднее двигаться, — аккуратно подбирал слова врач. — Потом держать предметы, есть самостоятельно. Но интеллект, как правило, не страдает.
«То есть, — перевёл Кирилл на внутренний язык, — моя девятилетняя дочь будет всё прекрасно понимать и всё меньше сможет делать сама».
С тех пор его жизнь пошла полосой:
днём — офис,
вечером — дом,
ночью — тревожный сон вполглаза.
Первые сиделки, которых он нанимал, были такими, «каких надо»: с рекомендациями, правильной дикцией.
Одна по три раза проверяла, закрыто ли окно.
Другая объявила:
— Я не буду заниматься домашними делами, я только уход.
Третья пыталась «перевоспитывать» ребенка, заставляя есть по расписанию и запрещая планшет.
— Она не собака, — сорвался тогда Кирилл. — Ей и так мало осталось удовольствий.
— Вы слишком мягкий, — ответила та. — Детям нужны рамки.
Через неделю он с ней расстался.
— Вы ищете идеал, — сказала Елена, домоправительница. — Выбираете, словно персонального хирурга.
— Я ищу человека, который не будет бояться, — сухо ответил.
Вера приехала в будний день, в четыре пополудни.
Кирилл как раз вернулся из офиса раньше обычного — сорвалась важная встреча, и он, впервые за долгое время, позволил себе просто поехать домой.
— Кирилл Станиславович, — встретила его Елена в холле. — Та девушка уже здесь. Ждёт в малой гостиной.
— Уже? — он глянул на часы. — Я думал, она придёт к пяти.
— Пришла заранее, — заметила Елена. — Села и сидит.
— Сколько сидит?
— Минут сорок.
— Почему не позвали?
— Вы сказали привести к четырём, — пожала плечами. — Я подумала, вы по своим часам.
Он спустился.
Вера сидела на краю дивана, аккуратно поставив рюкзак у ног. Волосы собраны в тугой хвост, куртка сложена на коленях. На вид — обычная девчонка, таких полно в метро: серый свитер, чёрные джинсы, не дорогие кроссовки.
Повернулась на звук шагов, поднялась.
— Здравствуйте, — сказала без «растягивания» гласных. Голос нормальный, не визгливый.
— Здравствуйте, — кивнул. — Вы — Вера?
— Да, Вера Серова.
— Почему без фото? — первым делом спросил он, даже удивившись сам себе.
Она моргнула.
— В смысле?
— В резюме. У всех фото, у вас — нет.
— А, — кивнула. — Я думала, это не обязательно.
— Обычно люди стараются, — заметил.
— У меня нет нормальных фотографий, — честно ответила. — А идти к фотографу — денег жалко. Я лучше смену отработаю.
Он неожиданно улыбнулся краем губ. Ответ был такой же честный, как резюме.
— Ладно, — сказал. — Расскажите, чем вы занимались.
— Училась в медколледже, отделение сестринского дела, — перечислила. — Практика была в детском отделении. После выпуска — полтора года там же по контракту. Потом сокращение, педиатрию закрыли, перевели во взрослую терапию. Не понравилось, честно.
— Почему?
— Много алкоголя и грубости, — сказала. — Я не выдержала.
— А дом престарелых?
— Полгода отработала сиделкой.
— И?
— Там… — она поискала слово, — конвейер. Мало людей, много пациентов. Я к бабушке привыкаю, а её через неделю переводят или забирают. У них глаза одинаковые, как будто ждут, когда их в последний раз помоют. А начальство говорит: «Не привыкай, не твои».
Он слушал и смотрел, как она подбирает слова. Не звучало, как заученный текст для «растопить сердце миллионера». Скорее, как простой отчёт.
— Вы понимаете, что здесь будет не легче? — уточнил.
— Понимаю, — кивнула. — Но здесь один ребёнок. Не двадцать. И есть те, кому он не всё равно.
— Вы про кого?
— Про вас, — прямо ответила.
Он не нашёлся, что сказать.
— В резюме вы написали: «сирота», — перевёл разговор. — Зачем?
— Чтобы не было лишних вопросов, — спокойно сказала. — Почему без прописки, почему всё время с проживанием, почему не поеду на выходные «к маме с папой».
— В детдоме росли?
— В интернате, — поправила. — Мама умерла, когда мне было десять, отца не знала. Опекунов не было.
Внутри него что‑то ёкнуло — слишком знакомый возраст. Его отца не стало из семьи тоже примерно в этом промежутке, только тот ушёл сам.
— Вы одну перспективу понимаете? — сухо спросил. — Вы с ребёнком привяжетесь друг к другу, а потом…
— А потом вы можете меня уволить, — спокойно договорила. — Или я уйду.
— И для неё это будет травма.
— Если вы были хорошим отцом, а потом ушли, — тоже травма, — тихо сказала она.
Он сжал губы. Попала.
— Я сюда не за тем, чтобы травмы добавлять, — добавила Вера. — Я сюда, чтобы ей было меньше страшно.
Повисла пауза.
— Вы не боитесь тяжёлых видов ухода? — вернулся он к практическому. — Памперсы, катетеры, судна, пролежни.
— Нет, — покачала головой. — Это неприятно, но не страшно. Страшно, когда вокруг человека делают вид, что всё нормально, а он по глазам видит, что от него отворачиваются.
Он поймал себя на мысли, что уже два месяца ловит себя на желании поскорее выйти из Аниной комнаты, когда медсестра ставит капельницу.
Аня была дома. Сейчас она почти всегда была дома.
Школа на домашнем обучении, учителя по очереди приходили к ним, но последнюю неделю она от всех отказывалась. «Устала».
— Пап, ты вернулся? — крикнула из детской.
— Да, — ответил он. — И не один.
Вера поднялась.
— Можно я сразу… — она не договорила, но он понял: «увидеть ребёнка».
— Пойдёмте, — кивнул.
Он шагнул первым, она — за ним, ступая тихо, как будто боялась потревожить воздух.
Комната Ани была светлой, с огромным окном в сад. Кровать‑трансформер, стол, полки с книгами, постеры из каких‑то мультфильмов, которые он не успевал запоминать.
Аня лежала полусидя, подложив под спину подушки. Пульт от телевизора — в руке, планшет — рядом.
— Привет, — сказал он, подходя. — У нас гость.
— Опять тётя в белом? — устало спросила она.
— Нет, — хмыкнул. — Сегодня без халата.
Вера остановилась у порога.
— Здравствуй, Аня, — сказала.
Девочка повернула голову. Посмотрела внимательно, как будто сканируя.
— Ты… молодая, — первый комментарий.
— Да, — кивнула Вера. — Наверное, младше, чем твоя учительница.
— Сколько тебе?
— Двадцать три.
— Это больше, чем моей двоюродной сестре, — серьёзно сказала Аня. — Она всё равно как дура. Ты такая же?
Кирилл поморщился:
— Аня.
— Я спрашиваю, — пожала плечами. — Сразу будет понятно.
Вера не обиделась.
— Я не знаю твою сестру, — честно сказала. — Но я обещаю с тобой разговаривать нормально. Не «сюсюкать».
— Уже плюс, — резюмировала Аня. — Ты кто — няня или сиделка?
— Как скажешь, — улыбнулась Вера. — Можно я буду просто Верой?
— Людям надо роли, — умно заметила Аня. — Папа — директор, Елена — начальник в кухне. Кто ты будешь?
— Я буду человеком, который будет рядом, — после паузы сказала Вера. — Днём и ночью.
Аня замолчала, переваривая.
— Ты будешь спать у нас?
— На втором этаже, — уточнил Кирилл.
— Не в моей комнате?
— Если тебе страшно, могу сидеть рядом, — предложила. — Но кровать мне всё‑таки лучше отдельную.
Аня хмыкнула:
— Нормально. А то одна тут всю ночь храпеть будешь.
Кирилл впервые за долгое время услышал своё любимое — её нормальный, не «жалобный» юмор.
— Я пойду подпишу бумаги, — сказал он. — Вы тут… познакомьтесь.
Он вышел в коридор, оставив дверь приоткрытой. Сел в кресло напротив, но так, чтобы слышать.
— Папа всегда так. Дверь не закрывает, — почти шёпотом сказала Аня.
— Боится за тебя, — ответила Вера.
— Он боится, что я исчезну, — сказала девочка. — А я боюсь, что все исчезнут, а я останусь.
Повисла тишина.
— Я никуда не исчезаю ближайший месяц, — тихо ответила Вера. — Это точно. Так в договоре будет написано.
— Ты договор читала? — искренне удивление.
— Там ещё нет текста, — усмехнулась. — Но я попрошу.
— Ты странная, — резюмировала Аня. — Нравишься.
Кирилл сидел и слушал, как эти двое осторожно пробуют друг друга на крепость.
За последние месяцы он отвык, что в доме кто‑то говорит с его дочерью без фальшивой бодрости.
Обычно было так:
— Анечка, ну что мы сегодня будем делать?
— Анечка, надо потерпеть.
— Анечка, не плачь.
Вера не говорила «надо». Она говорила «я могу» и «если хочешь».
Его это и привлекало, и раздражало.
«Слишком свободная. Без мамы с папой. С такими аккуратнее», — говорил внутренний охранник.
«Ребёнок наконец‑то разговаривает, а не просто смотрит в потолок», — парировала другая часть.
— Ну? — Елена заглянула из‑за угла. — Как впечатление?
— Профессионально — не знаю, — честно сказал он. — Лишнего не обещает. Не строит из себя героя.
— Лично?
— Слишком… — поискал слово. — Честная.
— Вам как раз такого и надо, — пожала плечами. — Все остальные ваши «идеальные» долго не держались.
Он не сказал вслух, что боится другого: честные люди, когда им больно, уходят резко.
Аня привяжется — и останется с ещё одной дырой.
Но выбора у него всё равно не было.
Он уже видел впереди очередную зиму с ночными капельницами, судорогами и звонками врачам. Один он не вытянет.
— Ладно, — сказал он. — Месяц испытательного. С проживанием.
— С договором, — напомнила Елена.
— С договором, — согласился.
Он ещё не знал, что этот месяц окажется первым за два года, когда в доме перестанут бояться ночи.
И что девушка из резюме «сирота, без фото» станет тем человеком, который покажет ему самого себя с той стороны, которую он давно старательно не замечал.
продолжение