Я открыла входную дверь и замерла на пороге, едва успев ухватиться за деревянный косяк, чтобы не рухнуть на пол. Моя правая нога со всего маху врезалась во что-то тяжелое, железное и леденящее. Резкая боль мгновенно прошила щиколотку, заставив меня тихо охнуть и выпустить из рук тяжелую сумку с продуктами. Пачка кефира лопнула от удара об угол тумбочки, и белая густая лужица лениво потекла по старому паркету прихожей, затекая под обувную полку. В полумраке коридора тускло блестели две массивные разборные гантели по пятнадцать килограммов каждая, брошенные прямо посреди узкого прохода. А чуть дальше, у самого входа в мою единственную комнату, красовалась огромная, как таз, металлическая собачья миска, наполненная вонючим, склизким влажным кормом.
Я стояла в дверях собственной двухкомнатной квартиры на проспекте Мира, в которой прожила больше двадцати лет, и чувствовала, как по спине медленно ползет липкий холод. Шесть месяцев назад не стало моего мужа, Михаила. Он ушел мгновенно — прямо на автобусной остановке остановилось сердце, врачи скорой даже сделать ничего не успели. И вот теперь, спустя полгода после его ухода, в нашей квартире хозяйничала его дочь от первого брака, тридцать однолетняя Юлия. Она въехала сюда ровно три недели назад, без предупреждения, просто открыв дверь своим ключом, который когда-то давно взял её отец. С тех пор моя жизнь превратилась в нескончаемый, липкий кошмар, из которого я не знала выхода.
Из глубины квартиры послышался тяжелый, когтистый шаг. Навстречу мне, шумно отдуваясь и капая слюной на паркет, вышел огромный пес породы кане-корсо. Его звали Граф. Это чудовище весом под шестьдесят килограммов посмотрело на меня маленькими, налитыми кровью глазами и глухо, угрожающе зарычало. Я невольно вжалась спиной во входную дверь, прижав к груди уцелевший пакет с хлебом. Следом за собакой из кухни неспешно вышла сама Юлия. На ней был обтягивающий неоново-зеленый спортивный костюм, подчеркивающий её рельефную фигуру фитнес-тренера. В руке она держала пластиковый шейкер с каким-то розовым густым напитком.
— Ой, Лариса Васильевна, ну что вы опять застыли в дверях, как соляной столп? — лениво процедила Юля, даже не глядя на меня. — И кефир разлили. Убирать-то кто будет? Граф, фу, не смей лизать эту гадость, у тебя диета.
— Юля, почему твои снаряды снова лежат посреди коридора? — мой голос предательски дрожал, хотя я изо всех сил старалась звучать твердо. — Я чуть ногу не сломала. А если бы я упала и расшиблась? Мне пятьдесят четыре года, у меня кости не так быстро срастаются, как у тебя в спортзале.
— Под ноги смотреть надо, когда домой заходишь, — Юля сделала глоток из шейкера и равнодушно пожала плечами. — Я занималась. Дома душно, в комнате места мало, вот я и вынесла гантели в коридор. И вообще, Лариса Васильевна, давайте без этих нотаций. Напомнить вам, что одна треть этой квартиры принадлежит мне по закону? Я здесь такая же хозяйка, как и вы. Где хочу, там свои вещи и складываю. Хоть в коридоре, хоть у вас на пороге.
— Но коридор — это места общего пользования, — тихо произнесла я, опускаясь на корточки, чтобы собрать осколки лопнувшего пакета с кефиром. — Мы же договаривались, что будем уважать границы друг друга. Я не трогаю твои вещи, ты не трогаешь мои.
— Договариваются с теми, у кого права равные, — Юля усмехнулась, опершись плечом о дверной косяк кухни. — А у меня здесь доля. И если вас что-то не устраивает — дверь всегда открыта. Или выкупайте мою треть. Я уже говорила цену. Три миллиона рублей наличными, и завтра же моей ноги здесь не будет. Вместе с гантелями и Графом.
— Три миллиона? — я подняла на неё полные слез глаза. — Юлечка, побойся бога. Вся наша квартира целиком стоит от силы шесть миллионов. Твоя треть — это максимум два, и то с натяжкой. Откуда у меня, простой швеи из ателье, такие деньги? Я зарабатываю сорок тысяч рублей в месяц. У меня нет сбережений, все ушло на памятник твоему отцу.
— Ну, раз денег нет, то терпите, — Юля резко развернулась и пошла обратно в большую комнату, бросив через плечо: — Или продавайте мне свои две трети. За миллион. Я добрая, так и быть, заберу у вас эту развалюху. А вы себе на эти деньги купите отличный домик где-нибудь в тверской области. Будете огурцы выращивать, воздухом дышать. Пенсионерам на природе самое место.
Пес Граф еще раз коротко рыкнул на меня, словно подтверждая слова своей хозяйки, и медленно побрел вслед за ней, цокая когтями по полу. Я осталась сидеть на коленях в прихожей, вытирая белую лужу кефира старой тряпкой. Слезы все-таки брызнули из глаз, горячие и горькие. Я вспомнила своего Мишу. Как он любил эту квартиру, как мы вместе выбирали обои в коридор, как он гордился моей работой, когда я шила ему выходные костюмы. Если бы он только знал, во что превратит его любимая дочь нашу тихую, уютную гавань всего за три недели.
После похорон Михаила я осталась совсем одна. Своих детей у нас не было — так уж сложилось, здоровье не позволило. Юлю Миша любил, хотя виделись они редко. Его бывшая жена воспитала девочку в твердом убеждении, что отец ей кругом должен. Юля росла эгоистичной, пробивной и очень практичной. Когда Миша ушел, она появилась на пороге нотариальной конторы на следующий же день после истечения шести месяцев. Я надеялась, что мы сможем мирно договориться. Предлагала ей постепенно выплатить её долю, просила дать мне время, чтобы взять кредит. Но Юля не хотела ждать. Ей нужны были деньги здесь и сейчас, причем в тройном размере. Она работала фитнес-инструктором в дорогом клубе, привыкла ни в чем себе не отказывать, и эта квартира стала для неё просто легкой добычей.
Въехав три недели назад, она сразу дала понять, что мирной жизни не будет. Сначала она заняла большую комнату, которая когда-то была нашей с Мишей спальней. Мне пришлось перебраться в маленькую, двенадцатиметровую, где раньше стояла моя швейная машинка и рабочий стол. Но Юле этого показалось мало. Она начала методично, изо дня в день, выдавливать меня из общего пространства.
На следующий день после разговора в прихожей я пошла утром в ванную, чтобы умыться и собраться на работу в ателье. Открыв дверь, я опешила. Моя аккуратная пластиковая корзинка, в которой хранились кремы, мыло, зубная паста и расческа, валялась на полу в углу, за грязным ведром для мусора. Весь подоконник и полочки над раковиной были заставлены огромными банками с протеиновым порошком, какими-то скрабами, масками в ярких тюбиках и рядами спортивных витаминов.
Я подняла свою корзинку, чувствуя, как внутри закипает глухая обида. Мои вещи были покрыты пылью от пола. На некогда чистом зеркале красовались жирные отпечатки пальцев.
— Юля! — позвала я, стараясь говорить спокойно. — Зачем ты переставила мои вещи на пол? И почему они лежат возле мусорного ведра?
Юля вышла из своей комнаты с телефоном в руке. Она что-то увлеченно печатала, даже не удостаивая меня взглядом.
— Лариса Васильевна, ваши кремы занимают слишком много места, — бросила она, не отрываясь от экрана. — У меня дорогая косметика, ей нужны правильные условия хранения. А ваши тюбики за три копейки могут и внизу полежать. И вообще, мне некогда, у меня через час персональная тренировка.
— Но это же моя ванная тоже! — воскликнула я, и мой голос сорвался на фальцет. — Я здесь живу двадцать два года! Я эту раковину своими руками отмывала, когда мы сюда заехали! Как ты можешь так по-свински относиться?
— Было ваше — стало наше, — Юля наконец подняла глаза, и в них блеснула холодная, сытая злость. — Закон суров, Лариса Васильевна. У меня тут треть доли. Физически разделить ванную мы не можем, так что привыкайте делиться. Или, как я уже говорила, продавайте мне свои две трети за бесценок, и ванная будет только вашей. В другом месте.
Я закрылась в своей комнате и заплакала. На работу я в тот день опоздала на полчаса. Мои пальцы дрожали так, что я никак не могла вдеть нитку в иголку швейной машины. Моя напарница и давняя подруга Галина сразу заметила мое состояние.
— Ларочка, ну-ка бросай свои нитки, пошли чай пить, — строго сказала Галя, увлекая меня в подсобку. — На тебе лица нет. Опять эта твоя… падчерица кровь сворачивает?
Мы сели за маленький столик, заваленный обрезками тканей и выкройками. Галя налила мне крепкого чаю с чабрецом и пододвинула вазочку с сушками.
— Галя, сил моих больше нет, — прошептала я, обхватив горячую кружку ладонями. — Она выживает меня. Буквально. Вещи из ванной выбрасывает, гантели посреди коридора бросает. А собака… Этот её кане-корсо, Граф, он же огромный. Я ночью боюсь в туалет выйти. Он лежит в коридоре и рычит, стоит мне дверь приоткрыть. Я вчера до утра терпела, боялась из комнаты высунуться.
— Господи, да что же это за тварь такая! — Галя возмущенно всплеснула руками. — А полицию вызвать? Заявление написать?
— Вызывала я, — я горько усмехнулась. — Приезжал участковый. Посмотрел документы. Юля ему улыбается, глазками хлопает, показывает свидетельство о праве на наследство. Участковый мне потом в коридоре тихонько говорит: «Женщина, это гражданско-правовые отношения. Она собственница одной трети. Имеет право находиться в квартире, приводить собаку, если та не бойцовской породы, прошедшей запреты. Мы не можем её выселить или запретить ей пользоваться коридором. Идите в суд». А какой суд, Галя? Я узнавала у юриста. Суд по разделу имущества, определению порядка пользования комнатами может тянуться годами. Юля будет на заседания не приходить, справки медицинские носить, заседания переносить. А мне эти годы где жить? В одном коридоре с её рычащим монстром?
— Да, дела… — Галя тяжело вздохнула и покачала головой. — Юристы — они только деньги сосать умеют. Пока суд да дело, она тебя до инфаркта доведет. Мишу схоронила, теперь тебя на тот свет отправить хочет, чтобы вся квартира ей досталась. Сволочь какая, прости господи.
Каждую ночь ситуация становилась только хуже. Юля, словно почувствовав мою слабость, перешла к активным действиям. Она начала устраивать дома то, что называла «встречами с коллегами». На самом деле это были шумные попойки её фитнес-друзей.
Обычно это происходило по пятницам и субботам. В девять вечера, когда я, уставшая после двенадцатичасового рабочего дня в ателье, пыталась уснуть, в дверь звонили. В квартиру заваливалась толпа шумных, нетрезвых молодых людей с пивом и громким смехом. Они без спроса ходили по коридору, хлопали дверями, курили на балконе, который примыкал к моей комнате, так что весь дым шел прямо ко мне.
В один из таких вечеров музыка орала так, что у меня в серванте дребезжали старые хрустальные фужеры — подарок мамы на мою свадьбу. Тяжелые басы вибрировали прямо в полу, отдаваясь в моей голове невыносимой болью. Я лежала на диване, накрыв голову подушкой, но это не спасало.
В одиннадцать вечера я не выдержала. Накинула халат и вышла в коридор. В большой комнате горел яркий свет, дым стоял коромыслом. На моем любимом диване, покрытом светлым гобеленовым покрывалом, сидели трое парней в уличных джинсах. На журнальном столике высились горы пустых бутылок, стояли грязные тарелки с остатками пиццы. Пес Граф крутился тут же, выпрашивая куски колбасы.
— Юля! — громко сказала я, пытаясь перекричать гремящую музыку. — Юля, выключи это немедленно! Время одиннадцать вечера. Людям завтра на работу.
Юля, сидевшая в кресле с бокалом вина, медленно повернула ко мне голову. Её друзья затихли, с любопытством разглядывая меня.
— О, бабуля пожаловала, — хихикнул один из парней, крупный бритоголовый детина с татуировками на руках. — Юлёк, это твоя квартирантка?
— Да нет, это мачеха моя, Лариса Васильевна, — с притворной улыбкой ответила Юля. — Лариса Васильевна, идите спать. Мы тихо сидим. Музыка — это для атмосферы. Мы имеем право отдыхать в выходные.
— Время одиннадцать! — повторила я, чувствуя, как к горлу подкатывает ком от унижения. — По закону шуметь нельзя. Убирайте своих гостей, или я сейчас вызову наряд!
— Ну вызывайте, вызывайте, — Юля резко поднялась с кресла, её лицо мгновенно утратило веселое выражение. — Посмотрим, что они сделают собственнику квартиры. Мои гости находятся на моей территории. И вообще, Лариса Васильевна, не портите людям вечер. Идите к себе в конуру и сидите тихо.
Один из её друзей демонстративно сделал музыку еще громче. Из колонки полыхнул мощный заряд басов. Я поняла, что спорить бесполезно. Мои слова для них были пустым звуком.
Я вернулась в свою комнату и заперла дверь на хлипкую щеколду. Силы оставили меня окончательно. Я опустилась на ковер прямо посреди комнаты, прижала колени к груди и обхватила их руками. Слезы текли по щекам, капая на домашний халат. За тонкой дверью гремела музыка, слышался пьяный хохот и тяжелый топот ног. Граф подошел к моей двери и начал скрести её когтями, глухо рыча. Мне казалось, что стены сжимаются, готовые раздавить меня. Я чувствовала себя абсолютно беззащитной, загнанной в угол в собственном доме, где каждый уголок был полит моим потом и согрет моей любовью.
В ту ночь я не сомкнула глаз ни на минуту. Музыка стихла только к четырем утра, когда гости наконец разошлись. А в семь мне уже нужно было вставать.
На следующий день я решила действовать. Поняла, что если буду просто плакать и терпеть, Юля меня уничтожит. Мое здоровье уже начало сдавать — давление скакало так, что перед глазами плыли черные мушки.
Я записалась на консультацию к частному юристу, Дмитрию Васильевичу, которого мне порекомендовала хозяйка нашего ателье. Его офис находился в тихом переулке недалеко от центра. Это был пожилой, грузный мужчина с умными, немного усталыми глазами за толстыми стеклами очков. Он внимательно выслушал мою историю, листая принесенные мной документы на квартиру.
— Да, Лариса Васильевна, ситуация классическая и очень неприятная, — вздохнул Дмитрий Васильевич, снимая очки и протирая их фланелевой тряпочкой. — Ваша падчерица действует по проверенной схеме так называемых «профессиональных соседей». Создает невыносимые условия, чтобы вынудить вас продать свою долю за бесценок или выкупить её часть по завышенной цене.
— И неужели нет никакого закона против этого? — с надеждой спросила я. — Ведь у меня две трети квартиры! Это же больше половины!
— Закон есть, но его механизмы работают крайне медленно, — юрист покачал головой. — Мы можем подать иск об определении порядка пользования жилым помещением. Суд закрепит за вами маленькую комнату, за ней — большую. Но ванная, кухня и коридор все равно останутся общими. Заставить её убрать собаку или не водить гостей через суд практически невозможно, если они не совершают уголовных преступлений. Каждая жалоба участковому будет заканчиваться стандартной отпиской. Судебные тяжбы займут у вас полтора-два года и отнимут кучу здоровья и денег.
Я опустила голову. Слова юриста звучали как приговор.
— Значит, у меня нет шансов? Мне придется сдаться и уехать в деревню, отдав ей квартиру отца за копейки?
Дмитрий Васильевич внимательно посмотрел на меня поверх очков, затем аккуратно сложил бумаги в папку.
— Ну почему же сразу сдаться? — в его глазах блеснула хитрая искорка. — Закон дает вам точно такие же права, какими пользуется ваша падчерица. У вас — две трети доли. И вы имеете полное право распоряжаться своей собственностью. Например, вы можете сдать свои две трети в аренду. И временно зарегистрировать туда жильцов. Официально, с договором, с уплатой налогов.
— Сдать? — я растерянно посмотрела на него. — Но кто пойдет жить в комнату, когда во второй буянит девица с огромным кане-корсо? Семейные люди сразу сбегут, студенты тоже.
— Ну, семейные, может, и не пойдут, — согласился Дмитрий Васильевич. — А вот люди определенного склада характера… Понимаете, Лариса Васильевна, клин клином вышибают. Вам нужны такие сожители, которых не испугает ни собака, ни фитнес-тренер. Главное — сделать все строго по закону. Официальный договор коммерческого найма, временная регистрация через МФЦ на полгода. Тогда полиция даже пальцем не сможет пошевелить, если ваша падчерица начнет скандалить. Они будут находиться там на абсолютно законных основаниях.
Я вышла от юриста в глубоком раздумье. Идея казалась безумной и пугающей. Я всю жизнь была тихой, домашней женщиной, не любила конфликтов. Но, вернувшись домой и обнаружив в своей комнате на ковре грязные следы от собачьих лап (Юля специально впустила Графа в мою комнату, пока меня не было), я поняла: обратного пути нет. Мое терпение лопнуло.
Я начала судорожно соображать, где найти таких жильцов. И тут мне на ухо шепнула судьба.
Буквально через два дня в наше ателье зашел постоянный клиент — Степан Петрович. Это был плотный, кряжистый мужчина лет пятидесяти пяти с суровым лицом, мозолистыми руками и тихим, низким голосом. Он работал бригадиром строителей-монтажников. Степан Петрович заказывал у нас пошив тяжелых рабочих полукомбинезонов из брезента для своей бригады.
Пока я снимала с него мерки для нового заказа, он негромко сокрушался в разговоре со мной:
— Эх, Лариса Васильевна, беда прямо с этим жильем в столице. Мы тут крупный объект взяли на полгода, отделку торгового центра делаем. Я и трое моих пацанов — сыновья мои, взрослые уже, со мной работают. Хотели квартиру снять поближе к объекту, так хозяева как слышат, что четыре мужика-строителя жить будут, сразу трубку бросают. Им подавай семейные пары без детей и животных. А мы не пьем, работаем с семи утра до девяти вечера, нам только поспать да душ принять. Хоть на вокзале устраивайся, ей-богу.
Мое сердце пропустило удар. Я замерла с сантиметровой лентой в руках, глядя на широкую, как шкаф, спину Степана Петровича.
— Степан Петрович… — тихо позвала я, чувствуя, как внутри все сжимается от волнения. — А хотите, я вам свою квартиру сдам? Точнее, две трети квартиры. Одну большую комнату. Официально, по договору, с регистрацией.
Строитель медленно повернулся ко мне, удивленно приподняв густые седые брови.
— Вашу квартиру? А сами вы где жить будете?
— У меня есть дача старенькая, под Клином, — быстро заговорила я, боясь, что он откажется. — Она летняя, но там печка есть, тепло. Я давно хотела туда на лето уехать, воздухом подышать, грядками заняться. Только вот… есть одно обстоятельство.
Я честно, без прикрас, рассказала Степану Петровичу всю историю. Про смерть мужа, про падчерицу Юлю, про огромного пса Графа, про ночные вечеринки и выброшенные вещи в ванной. Я не хотела его обманывать — это было бы непорядочно.
Степан Петрович слушал меня молча, не перебивая. Его лицо оставалось непроницаемым, только желваки на скулах изредка вздрагивали. Когда я закончила, он долго молчал, разглядывая свои огромные ладони.
— Значит, падчерица, говорите? — наконец тихо произнес он. — И пес кане-корсо? Хорошая порода, умная, если воспитывать правильно. А если не воспитывать — глупая и опасная.
— Да, Степан Петрович. Она пытается меня выжить. Я спать не могу, боюсь домой возвращаться. Если вы согласитесь — я сделаю вам хорошую скидку на аренду. Мне главное, чтобы все было по закону, чтобы она не могла вас выгнать.
Степан Петрович вдруг коротко, глухо усмехнулся в свои усы.
— Лариса Васильевна, мы с парнями на таких объектах бывали, где стены падали. Нас трудно чем-то испугать. Сыновья у меня ребята строгие, все службу в армии прошли, в десанте. Порядок любят. Оформляйте документы. Мы согласны. Поживем, поработаем. А вашей падчерице правила общежития разъясним. Аккуратно, в рамках закона, не переживайте.
Следующие три дня прошли как в тумане. Мы с Дмитрием Васильевичем подготовили официальный договор найма жилого помещения. Я зарегистрировала Степана Петровича и троих его сыновей — Романа, Антона и Дмитрия — временно по месту пребывания на шесть месяцев в МФЦ. Все пошлины были оплачены, штампы стояли на официальных бланках.
Наступила суббота — день переезда. Юля в это утро, как обычно после пятничной тусовки, спала до полудня в своей комнате. Пес Граф лениво похрапывал за её дверью.
Я тихонько упаковала свои последние вещи в две спортивные сумки. Мою старую швейную машинку «Подольск» мы с Галей накануне уже отвезли на дачу на её машине. Я оставила себе только самое необходимое.
В одиннадцать часов утра раздался звонок в дверь. Я пошла открывать.
На пороге стоял Степан Петрович в чистой рабочей куртке. За его спиной выстроились трое его сыновей. Все как на подбор — под два метра ростом, широкоплечие, с суровыми, спокойными лицами. В руках они держали массивные брезентовые сумки с инструментами и личными вещами.
— Здравствуйте, Лариса Васильевна, — вежливо произнес Степан Петрович, снимая кепку. — Разрешите войти?
— Заходите, заходите, проходите в большую комнату, — засуетилась я, чувствуя, как от их присутствия маленькая прихожая сразу стала казаться совсем крошечной.
Мужчины начали разуваться, аккуратно составляя свои огромные рабочие ботинки сорокового размера вдоль стены.
Шум в прихожей разбудил Юлию. Дверь её комнаты резко распахнулась, и она выскочила в коридор — в коротком шелковом халатике, с растрепанными волосами и недовольным лицом.
— Это еще что за табор? — взвизгнула она, округлив глаза при виде четырех огромных мужчин. — Лариса, ты совсем из ума выжила? Кого ты притащила в квартиру?
Из-за её ног высунулась массивная морда Графа. Пес, почувствовав чужаков, глухо зарычал и попытался сделать шаг вперед.
Старший сын Степана Петровича, Роман — парень с квадратной челюстью и холодным взглядом — даже не шелохнулся. Он спокойно перевел взгляд на собаку, выставил вперед ногу в тяжелом армейском ботинке и произнес низким, рокочущим басом, от которого, казалось, завибрировали стекла в прихожей:
— Место.
Пес осекся. Его рычание оборвалось на полуслове. Он удивленно посмотрел на Романа, затем перевел взгляд на Степана Петровича, который молча и сурово разглядывал животное. Почуяв настоящую, тяжелую мужскую силу, которой невозможно было противостоять, Граф поджал хвост, тихонько заскулил и попятился назад, в глубь Юлиной комнаты.
— Вы… вы что творите! — закричала Юля, лицо которой пошло красными пятнами от злости и растерянности. — Я сейчас полицию вызову! Пошли вон отсюда, бомжи вонючие!
Я спокойно шагнула вперед и протянула ей веер официальных бумаг.
— Вызывай, Юлечка, — ровным голосом ответила я. — Вот договор коммерческого найма. Вот бланки временной регистрации на полгода. Эти граждане находятся здесь на абсолютно законных основаниях. Они арендуют мои две трети квартиры. А я уезжаю жить на дачу. Так что теперь это твои новые соседи. Общайтесь на здоровье. Вы же с Мишей так хотели равенства прав.
Юля выхватила у меня бумаги, пробежала по ним глазами, её руки мелко задрожали.
— Ты… ты не имела права! — задыхаясь от ярости, прошипела она. — Это коммуналка получается! Я подам в суд! Я оспорю этот договор!
— Подавай, — я улыбнулась, впервые за эти три недели почувствовав невероятную легкость на душе. — Суд — дело долгое, сама знаешь. Года два займет. А пока судиться будешь — живите дружно. Степан Петрович и его сыновья — люди тихие, работают много. Думаю, вы поладите.
Я подхватила свои сумки, кивнула на прощание Степану Петровичу и вышла за дверь. Спускаясь по лестнице, я слышала, как Юля за дверью пыталась кричать на строителей, но её крик мгновенно захлебнулся, когда Степан Петрович спокойно и веско произнес:
— Гражданка, не шумите. Мы с работы устали. Давайте договоримся сразу: тихий час у нас начинается в десять вечера. Свои гантели из коридора убирайте на балкон, они проход загораживают. И собаку держите при себе, а то споткнемся — не дай бог покалечится.
Я уехала на дачу. Мой старый домик встретил меня тишиной, запахом сухих трав и яблоневым садом, который как раз начинал цвести. Я отмыла окна, затопила печку, расставила свои нитки и ткани на рабочем столе. Какое же это было блаженство — засыпать под тихий шелест листвы, а не под грохот дебильной музыки за стеной.
Раз в неделю я созванивалась со Степаном Петровичем, чтобы узнать, как дела, и получить плату за аренду. Он всегда говорил кратко и спокойно:
— Все хорошо, Лариса Васильевна. Деньги я вам на карту перевел. В квартире порядок. Потихоньку обживаемся.
Подробности быта моих новых жильцов и падчерицы я узнала чуть позже от соседки по лестничной площадке, Валентины Ивановны, с которой мы созвонились поболтать.
Валя в трубку просто заходилась от восторга и смеха:
— Ой, Ларочка, ну ты гений! Какую ты операцию провернула, весь подъезд любуется! Твои строители — это просто богатыри какие-то. Вежливые, со всеми здороваются, мусор всегда выносят. А эту выскочку фитнесную они в такой оборот взяли, что она теперь шелковая ходит!
— Да ты что, Валя? Расскажи, — попросила я, прижимая трубку к уху.
— Да понимаешь, она в первые дни попыталась характер показать. Опять своих дружков притащила в пятницу вечером. Пиво, музыка, все дела. Так Роман, старший сын Степана, зашел к ним в комнату в десять вечера. Просто встал в дверях — огромный такой, в майке-алкоголичке, плечи шире двери. И говорит спокойно так: «Ребята, нам в пять утра вставать на бетонные работы. Музыку выключаем, гостей провожаем. Если через пять минут кто-то чужой останется в квартире — я его сам на руках до выхода донесу. Аккуратно, но быстро». Дружки её как его увидели, так пиво свое похватали и через три минуты испарились! Юлька пыталась верещать, так он на неё посмотрел строго и говорит: «Девушка, идите спать. И халатик наденьте поприличнее, тут взрослые мужчины живут, стесняться надо».
Я тихонько рассмеялась, представляя эту картину.
— А с ванной как? — спросила я.
— О, с ванной вообще комедия! — Валя залилась смехом. — Юлька опять свои кремы расставила на все полки, твои жильцы пришли с работы грязные после стройки. Младший, Дима, молча взял весь её парфюмерный склад, сложил аккуратно в тазик и выставил ей под дверь. На её крики Степан Петрович вышел и говорит: «У нас уговор. Твоя — треть полок. Вот твоя полочка, верхняя. Остальные три — наши. Мы люди простые, нам кремы не нужны, но мыло и бритвы ставить куда-то надо. Давай порядок соблюдать». Она теперь свои баночки в комнате держит, в ванную только с сумочкой ходит!
— А собака? — забеспокоилась я.
— Да пес этот, Граф, теперь самый дисциплинированный жилец в доме! Роман, оказывается, в армии с собаками служил. Он этого кане-корсо за три дня вышколил. Граф теперь без команды из комнаты Юльки нос не высовывает. И не рычит вообще! Ходит на цыпочках. Юлька его выгуливать выводит на коротком поводке, а Роман ей вслед советует, как правильно пса вести, чтоб не тянул. Она только зубами скрипит, а сделать ничего не может!
Я положила трубку и долго сидела на веранде, глядя на закат. Впервые за долгое время на душе было спокойно и тихо. Моя бытовая победа была чистой, законной и неотвратимой.
Прошел ровно месяц с момента заселения строителей. Я сидела на веранде дачи, подшивая новое летнее платье для одной из клиенток, когда на моем телефоне высветился входящий вызов.
На экране горело имя: “Юля”.
Я не спешила брать трубку. Дала телефону прозвонить раз пять, прежде чем неторопливо провести пальцем по экрану.
— Да, Юля, я слушаю тебя, — спокойно произнесла я.
В трубке послышался странный, всхлипывающий звук. От былой надменности и уверенности фитнес-тренера Юлии не осталось и следа. Голос её звучал глухо, устало и как-то жалобно.
— Лариса Васильевна… здравствуйте, — выдавила она после паузы. — Вы… вы можете приехать?
— А что случилось, Юлечка? — я притворилась удивленной. — У вас там что-то произошло? Степан Петрович и ребята набедокурили? Так они люди непьющие, тихие.
— Да нет, они… они нормальные, — Юля шмыгнула носом. — Просто я больше не могу так жить, понимаете? Я не могу! Они встают в пять утра, топают как слоны. На кухне постоянно пахнет какими-то щами, тушеной капустой, луком жареным. Мои вещи в ванной трогать нельзя. Друзей я позвать не могу — эти ваши… десантники сразу в дверь стучат. Граф вообще в депрессии, он из-под кровати не вылезает, гулять идти боится, если Романа в коридоре видит!
— Ну так а что ты хотела, Юля? — мягко заметила я. — Это коммунальное проживание. Ты сама говорила — у каждого свои права. Мужчины пользуются своими правами на мои две трети. Все строго по закону.
— Лариса Васильевна, давайте продадим квартиру! — Юля сорвалась на плач. — Пожалуйста! Я согласна! Только заберите их! Я согласна продать всё целиком и поделить деньги нормально. Без всяких завышенных цен. Пусть оценщик придет, оценит по рынку. Я заберу свою треть деньгами, куплю себе студию в строящемся доме, мне хватит. Только пусть они съедут!
Я замолчала, давая паузе затянуться. Наслаждалась моментом поздней справедливости, которая наконец-то восторжествовала.
— Хорошо, Юля, — ответила я после долгого молчания. — Я согласна на честную продажу. Но с одним условием. Оценщика буду выбирать я. И все документы мы будем оформлять через Дмитрия Васильевича, моего юриста. Чтобы никаких фокусов с твоей стороны больше не было. Договор купли-продажи подпишем у нотариуса.
— Да, да, конечно! На всё согласна! — запричитала падчерица. — Только скажите им, чтобы они съехали побыстрее.
— Съедут они только тогда, когда мы подпишем предварительный договор купли-продажи, и покупатели внесут аванс, — отрезала я. — До тех пор они будут жить там. Это моя гарантия твоей честности, Юлечка.
Вся процедура заняла еще полтора месяца. Юля вела себя на удивление покорно и тихо. Она больше не спорила, не пыталась качать права и подписывала все бумаги, которые подсовывал ей Дмитрий Васильевич, по первому требованию. Строители Степана Петровича оставались в квартире до самого последнего дня, надежно охраняя мир и законность в нашем общем когда-то доме.
Квартиру мы продали за шесть миллионов двести тысяч рублей. Свою долю — две трети, это почти четыре миллиона сто тысяч — я получила на банковский счет. Юля забрала свои два миллиона с небольшим и сразу уехала куда-то в ближнее Подмосковье, где приобрела маленькую однокомнатную квартиру в новостройке.
Я решила не возвращаться на постоянную жизнь в шумный город. На полученные деньги я купила очаровательный, крепкий бревенчатый домик в пригороде Клина, совсем недалеко от моей старой дачи. Провела туда газ, сделала хорошее отопление, обустроила просторную, светлую комнату под швейную мастерскую. Купила современную японскую швейную машинку и оверлок, о которых мечтала всю жизнь.
На новоселье я пригласила Галину и Степана Петровича с его сыновьями. Мужчины приехали с огромным букетом роз и набором инструментов в подарок для моего нового дома. В благодарность за помощь я сшила каждому из них по отличной, теплой зимней куртке на гагачьем пуху — легкой и непродуваемой, в которой удобно работать на любой стройке.
Мы сидели за большим столом на моей новой веранде, пили чай со смородиновым листом и пирогами, которые я испекла сама. За окном шумели вековые сосны, и на душе у меня было так спокойно и тихо, как не было уже очень давно.
Иногда, чтобы защитить свою жизнь, свои границы и свою память о любимом человеке, мало быть просто хорошей и терпеливой. Нужно уметь действовать твердо, решительно и использовать против наглецов их же собственное оружие — но строго в рамках закона.
А как вы считаете, допустимо ли использовать такие жесткие бытовые методы против обнаглевших родственников, или нужно было продолжать терпеть и надеяться на долгие суды?