Обижаться я не собиралась. Твёрдо решила – буду держаться спокойно, доброжелательно, что бы ни случилось за этим столом.
Ну не ребёнок же я, чтобы кукситься из-за пустяков. Если Лена снова явится с кислым лицом, усядется так, будто её привели под конвоем, уткнётся в тарелку и просидит весь вечер молча – стерплю.
Не возмущусь ни словом. Будет дёргать Мишеньку – не трогай, не бегай, не шуми – тоже стерплю. Откажется от салата, который я готовила два часа, – и на это смолчу.
Сегодня праздник. Не круглая дата, шестьдесят один, но всё равно праздник. Главное – сын снова рядом. Четыре года жил в другом городе, а теперь вернулся с женой и ребёнком, поселился через две улицы от меня.
Андрей, Лена, маленький Мишенька. Сын, невестка, внук. Вот оно, настоящее счастье, о котором я столько думала по вечерам.
Я постелила праздничную скатерть. Берегла её для особых случаев, которых, признаться, было немного. Разгладила ладонями складки и принялась расставлять тарелки, вазочки, блюда с разносолами.
К двум часам всё было готово. Оливье, селёдка под шубой, которую Андрей обожал с детства, рулетики из ветчины с сыром и чесноком, соленья, маринады – всё как полагается.
В духовке томилось мясо. На подоконнике под вафельным полотенцем остывали пироги со сладкой начинкой и пирожки с капустой.
Для трёхлетнего Миши я купила специальный набор – две жёлтые тарелочки с зайцем в красном комбинезоне и маленькую серебряную ложечку. Должно понравиться.
Мишенька только начинал привыкать ко мне. При встрече жался к матери, а потом, если Лена разрешала, тихонько подходил и позволял себя обнять – не обнимая в ответ.
Не беда, думала я. Привыкнет. Бабушка же внуку лучший друг на свете, рано или поздно.
Гости пришли почти одновременно. Соседка Нина с пятого этажа, бывшая коллега Галина, двоюродная сестра Люба с мужем. Подруга Валентина, которую я каждый раз обещала себе не звать – и каждый раз звала, потому что жалко её, одинокую.
– Что ж, именинница, бодро выглядишь, – сказала Валентина, едва переступив порог. Тёмно-зелёное платье, алая помада на губах, короткая стрижка. – Помирать пока не собираешься, уже хорошо. Пироги вон ещё трескать перестанешь – совсем красавицей будешь.
– Спасибо, Валечка, – ответила я и улыбнулась, хотя внутри что-то сжалось.
Гости рассеялись, зазвенели приборы. Я хлопотала, разливала компот, отвечала на вопросы, а сама всё время прислушивалась – ждала, когда лифт остановится на моём этаже, когда у двери зазвучат голоса.
Сын с семьёй опаздывал уже на полчаса.
С ребёнком дольше собираться, уговаривала я себя, поглядывая на детскую тарелочку с зайцем. Капризничает, может, на горшок просится или машинку требует.
Когда наконец позвонили, я не удержалась и почти бегом метнулась в прихожую.
– А вот и мои любимые пришли, – приговаривала я, открывая дверь.
На пороге стоял Андрей. Один. В одной руке – букет белых роз, в другой – пакет с подарком.
– С днём рождения, мам, – он шагнул вперёд и поцеловал меня в щёку.
– Андрюша, а где Лена? Где Мишенька?
Я с надеждой заглянула сыну за плечо, обшарила взглядом лестничную клетку, будто они могли прятаться.
Он поморщился, но тут же улыбнулся – как-то слишком быстро.
– Мам, ты только не расстраивайся. Лена не смогла. У неё с утра голова разболелась.
– А Мишенька?
– Не пустила она его. Говорит, мешаться будет под ногами.
– Под ногами путаться, – эхом повторила я.
В прихожей вдруг сделалось тесно, хотя стояли мы только вдвоём. Я взяла у сына букет и подарок.
– Понятно, – сказала я, и голос дрогнул.
– Мам, ну не расстраивайся, – попросил Андрей. – Мне правда жаль.
Я вздохнула. Эх, Андрюша, Андрюша. Мнётся, как школьник, который принёс двойку и боится материнского скандала.
– Рая, ты долго нас ещё тут мариновать будешь? – зычно крикнула из комнаты Валентина. – Гости ждут, а она трётся где-то в коридоре!
И я была почти благодарна ей за эту грубоватую простоту.
Праздник пошёл своим чередом. Детская тарелочка с зайцем сиротливо желтела возле двух свободных стульев. Я хотела убрать её, но так и не убрала – весь вечер она маячила немым укором рядом с пустыми местами.
Гости поднимали бокалы, хвалили салаты, жаловались на цены, говорили про внуков. Андрей держался хорошо, шутил, подливал гостям, помогал мне менять тарелки.
После того как все разошлись, он хотел остаться помыть посуду, но я отправила его домой.
– Иди, поздно уже. Я сама. Мне всё равно делать нечего, а тебе завтра на работу.
– Ты обиделась?
– Брось. На что? Жизнь есть жизнь, всякое бывает.
Хотела на этом остановиться, но само вырвалось:
– Ты-то как? С ней?
– Хорошо, мамуль, – Андрей улыбнулся. – Это был мой выбор.
В его глазах было столько тихого терпения, что у меня защипало глаза.
***
Андрей познакомился с Леной в Рязани, куда его отправили по работе – должность обещала повышение. Я скучала сильно, но радовалась за него.
Одно дело, когда сын живёт отдельно в соседнем районе, и совсем другое – когда сутки на поезде.
Лену он привёз знакомиться через несколько месяцев. Девушка мне понравилась – не красавица, но милая, невысокая, тонкая, с тёмными волосами, собранными в хвост. Сидела за столом прямо, ела мало, отвечала вежливо.
Когда я спросила про родителей, Лена коротко ответила, что выросла в детском доме. Родителей не было совсем.
Двоюродная сестра Люба, узнав об этом позже, покачала головой:
– Ой, нехорошо. Девочка росла не в семье, а в казённом учреждении. Что такое жить в семье – она понятия не имеет. Такие вещи с детства закладываются: беречь родного человека, уступать, доверять. Если никто этому не научил, откуда что возьмётся?
Слова Любы засели у меня в голове крепче, чем хотелось бы.
А вскоре оказалось, что Андрей привёз Лену знакомиться не просто так – они собрались расписаться. Лена была беременна.
– А свадьба как же? – растерялась я.
– Да какая свадьба, мам. Кому это надо? Лучше потом съездим куда-нибудь отдохнём, сейчас многие так делают. Лена сама предложила.
– Андрюша, ты её хоть любишь?
– Мам, она носит моего ребёнка.
Вот и весь разговор. Я потом часто повторяла это слово – порядочный – подруге, соседке, сестре, самой себе. Андрей принял ответственность, не выкрутился.
А Лена-то, получается, использовала беременность, чтобы окрутить его. Так ведь говорят. Я старалась не думать о невестке плохо, но мысли лезли сами.
Лена не делала ничего, чтобы наладить отношения со мной. Скорее наоборот. Виделись редко. Когда я ездила к ним на неделю, всё выходило неудачно: подгузник не тот, игрушки аллергенные, форточку не вовремя открыла. Звонил мне всегда Андрей. Лена – ни разу.
Когда сына перевели обратно в родной город, я не спала всю ночь от радости, представляя, как теперь всё будет замечательно. Воскресные обеды, прогулки с Мишенькой, дача летом.
Но Лена не оттаивала.
Молодые сняли квартиру, потом Андрей купил жильё – платили ему хорошо. Жили теперь рядом, а сноха всё так же не подпускала меня близко.
Как-то я купила внуку машинку с открывающимися дверцами и творожки, которые, по словам сына, он любил. Позвонила Лене.
– Я ненадолго, только подарочек занесу.
В трубке слышалась вода, телевизор, плакал ребёнок.
– Раиса Павловна, сегодня не получится. У нас сейчас времени нет, Миша вон плачет, слышите?
– Лена, я же вам не чужая, я бабушка.
– Я перезвоню, и вы придёте.
Не перезвонила. Тогда я пошла сама, без звонка – с гостинцами и конвертом денег, немного с пенсии, но молодым пригодится.
Невестка открыла не сразу. Серые тренировочные штаны, выцветшая футболка, волосы кое-как, под глазами тёмные круги. По лицу видно – гостье не рада.
– Я ненадолго, – сухо сказала я и протянула пакет. – Вот Мише принесла. И вам с Андреем.
Лена заглянула внутрь, увидела конверт.
– Деньги не надо, я не возьму. У нас всё есть, мы сами справляемся.
– Лена, ну что за гордость такая?
– Спасибо не надо, – повторила она. Сказала спасибо, а прозвучало – уходите.
Из комнаты выглянул Мишенька, шагнул было ко мне, но Лена взяла его на руки.
– У Миши простуда, боюсь, как бы он вас не заразил.
Я повернулась и ушла. Вечером позвонил Андрей, просил не обижаться – у Миши была температура с вечера, не стоило идти без звонка.
Зря я тогда подумала про неё "что за гордость непонятная". Никакая она не гордая, решила я.
Просто гордая женщина может быть бедной, усталой, несчастной, но чужую помощь умеет принимать с достоинством. А эта ведёт себя так, будто её оскорбили, и огрызается в ответ.
Месяцы шли, и отношения между нами становились только хуже. Я никак не могла пробудить в душе доброе чувство к жене сына.
А потом случился тот самый день рождения – с пустыми стульями, тарелочкой с зайцем и моим унижением перед гостями.
– Вот что я ей сделала, а я же к ней не лезу. Я всё по-хорошему, – жаловалась я Валентине через день, не сумев сдержаться.
– Рая, а что это ты всё Лену винишь? – неожиданно спросила подруга. – Ты на сына своего посмотри объективно. Что он у тебя, святой?
– Ты чего несёшь, Валь?
– Никто не говорит, что святой. Нормальный мужчина, работает, семью содержит. Ты ему мать, а не жена, и всего знать не можешь. Мальчику-то уже тридцать четыре. При тебе он, может, ангел, а при Лене – кто знает.
– Знаешь, Валя, ты после развода в каждом мужике видишь негодяя.
– А ты всех женщин, которые твоему сыну в пояс не кланяются, записываешь в стервы.
Я обиделась так сильно, что и слово не нашла, швырнула трубку. Валентина почти сразу перезвонила – извиниться, наверное, хотела. Я не ответила. Хватит с неё.
К субботе я кое-как успокоилась и отправилась в гости к сыну.
– О, бабушка пришла! – весело сказал Андрей. – Миш, скажи бабуле привет.
В квартире пахло яичницей и детским кремом. На полу валялись кубики, под столом лежал Мишин носочек. У Лены были красные глаза. Она криво улыбнулась и ушла на кухню доваривать суп.
– Лена, сделай маме чай, – попросил Андрей.
– У тебя самого руки есть, – бросила она через плечо.
Кровь прилила мне к лицу. При матери, при ребёнке – говорит с мужем как с мальчишкой, грубит, а он терпит.
– Не стоит беспокоиться, я дома попила, – быстро сказала я.
Андрей виновато улыбнулся, поставил чайник, заговорил о работе, о садике для Миши – закрыл болтовнёй неловкость, как прячут под картиной пятно на обоях.
Позже, когда Лена ушла укладывать сына, я тихо спросила:
– Андрюша, как ты с ней только живёшь?
Он потёр лицо ладонями.
– А что мне делать? Скандалить при ребёнке?
Ответить было нечего. Я посидела ещё немного и засобиралась домой. Лена тем временем вышла из детской и принялась поднимать с пола кубики – движения резкие, злые.
– Может, помочь? – спросила я.
– Спасибо, обойдусь.
– Не разговаривай так с мамой, – вступился сын.
– А как мне разговаривать? Весело, радостно, может, спеть?
Я вышла в прихожую.
– А вы уверены, Раиса Павловна, что правильно своего сына воспитали?
Я больше не могла сдерживаться.
– Я вырастила прекрасного человека. Его отец им гордился, и я горжусь. Андрей порядочный, ответственный, честный. И если ты, Лена, не умеешь общаться с людьми, нечего всех кругом винить.
Я думала, она раскричится. Но Лена молча кивнула и тихо произнесла:
– Конечно, конечно, вы правы. Простите меня, – и скрылась в ванной.
Выходя из подъезда, я увидела соседку Оксану – та курила у скамейки.
– Извините, не моё дело, – окликнула она меня, – но я слышала, как вы ссорились. Не хотела подслушивать. Вы на Лену не сердитесь, она хорошая, только ей нелегко приходится.
– Нелегко приходится? Мы точно про одного человека говорим?
– Зачем вы так. Ленка и без того еле держится.
– Вам не стоит лезть не в своё дело, – ледяным тоном ответила я.
– Да я и не хотела, – прозвучало в ответ. – Но когда человек орёт так, что у меня стены дрожат, хочешь не хочешь, а приходится.
***
Мишу устроили в садик. Отводила и забирала его обычно Лена, но однажды она приболела, и пришлось Андрею. Я в то утро как раз сдавала анализы в поликлинике рядом и шла к автобусной остановке, когда увидела их у машины.
Миша не хотел вылезать, и отец разозлился.
– А ну быстро вылезай, – он наклонился и резко выволок ребёнка наружу. – Сколько раз повторять, я из-за тебя на работу опаздываю.
Мишенька плакал безутешно, трясясь всем телом. Андрей рванул его за руку, захлопнул дверцу машины и потащил за собой ко входу.
Я застыла столбом. Никогда в жизни не видела на лице сына такого выражения – чужого, незнакомого, с проступившей злостью, которая никак не вязалась с моим Андрюшей.
"Ты всего знать не можешь", – всплыли в памяти слова Валентины. "Когда орёт так, что стены дрожат", – вспомнила я Оксану.
Сын с внуком скрылись за дверью садика. Я пошла домой, изо всех сил стараясь забыть эту сцену и оправдать Андрея. Плохо спал, может. Поругался с женой, нервничал, вот и сорвался – с кем не бывает. Никто что ли на детей никогда не повышал голос, а потом не стыдился?
Но на сердце было тяжело. И я стала замечать то, чего не замечала раньше – мелкие, незначительные сами по себе случаи, которые вдруг складывались в одну неприятную картину.
Один такой случай произошёл на дне рождения Лены. Пришли её знакомые – все, оказалось, друзья и приятели Андрея.
– Лена недавно в городе, подруг у неё нет, – пояснил сын. – Родных тоже. Она ведь сирота.
Я принесла подарок – серебряную цепочку с кулоном, долго выбирала. Лена улыбнулась, сдержанно, но искренне поблагодарила, усадила за стол. Приготовила, среди прочего, холодец – сказала, что специально для меня, узнала, что я люблю это блюдо.
И вправду так. Я растрогалась чуть не до слёз от такой заботы.
Но за столом Андрей, попробовав холодец, вдруг сказал:
– Лен, ну ты хоть пробуй сама, что на стол ставишь. Неплохо так-то, но сплошная соль же.
Соли и впрямь было чуть больше, чем следовало, но не критично. Зачем он так жестоко привлёк к этому всеобщее внимание?
– Ладно, неважно, дорогая, ты старалась, в другой раз получится, – прибавил он со снисходительностью, в которой было что-то унизительное.
Лена покраснела. Я покраснела тоже. Кто-то поднял тост, и праздник пошёл своим чередом.
"Он выпил", – говорила я себе после. В этом всё дело, Андрею нельзя пить, он дурной становится. Хорошо, что пьёт крайне редко.
Но в другой раз Андрей был трезв.
В воскресенье я пришла к сыну забрать внука и сходить с ним в парк. Через пару часов погода испортилась, и я, опасаясь дождя, вернулась с ребёнком домой раньше. Ключ у меня был, я отворила дверь – и мы с Мишей замерли на пороге.
Лена и Андрей ссорились.
– Хватит придуриваться, – говорил он. – Строишь из себя жертву, ребёнка ещё настраиваешь.
– Не приходится настраивать, – она всхлипнула. – Думаешь, он ничего не замечает? Он маленький, но не слепой.
Я не могла поверить, что слышу это, повернулась к внуку. Личико замкнутое, несчастное – и хуже всего, ничего нового он явно для себя не услышал. Всё было привычно: и тон родителей, и слёзы матери.
Миша, и без того молчаливый, нешумный, сжался, притих, словно боялся навлечь гнев отца. Я специально громко хлопнула дверью. Андрей и Лена умолкли. Сын вышел в прихожую – спокойный, улыбающийся, как ни в чём не бывало.
Я смотрела на него и не могла сдвинуться с места. Перед глазами стоял взрослый мужчина с лицом моего сына, только что-то в этом лице сместилось, как трещина под обоями – не видно, пока не знаешь, куда смотреть.
Лена так и не вышла. В другое время я подумала бы – что за невоспитанная, не может поговорить с матерью мужа по-человечески. Но я сделала вид, что не слышала ничего, а сама с тех пор уже которую ночь не спала.
Заподозрить, что близкий человек жестокий, нелегко. Твой ребёнок – часть тебя. Ты его воспитал, научил всему. И если он причиняет боль другим, значит, и твоя вина в этом есть.
Вспомнился Вадим, лучший друг Андрея с детства – неразлучны были, в один институт поступили, а потом, лет двадцать с небольшим им было, резко перестали общаться.
Подробностей я не помнила – Андрей тогда сказал, что Вадим обошёлся с ним несправедливо, подвёл, оговорил. Я, конечно, поверила сыну.
Примерно через месяц встретила Вадима на улице. Не отвела взгляд, посмотрела прямо – пусть знает, что я в курсе.
Вадим подошёл, поздоровался и сказал: ему жаль, он по-прежнему уважает Андрея, но больше ничего общего с ним иметь не хочет, потому что тот пользуется людьми, втирается в доверие, а когда они становятся не нужны – отшвыривает, выставляя виноватым кого угодно, только не себя. И все вокруг начинают его жалеть.
Я рассердилась, отчитала Вадима – нехорошо взрослому мужчине наговаривать на друга, который ему всегда помогал.
"Вот наглец", – думала я тогда. А теперь уже не была уверена, что Вадим соврал. На память приходили и другие случаи, ещё со школы, когда у Андрея неизменно оказывалось, что его подставили, оболгали.
Кто угодно был виноват, только не он. А я безоговорочно принимала сторону сына – нельзя же давать своего ребёнка в обиду.
Он знал это и пользовался моей любовью, моей гордостью за него, моим доверием.
***
Три дня я не давала о себе знать – не звонила, не приходила. Страшно было узнать ещё что-то. Мой мир шатался, и я не знала, как остановить это падение.
Потом, когда поняла как, пусть тяжело и больно, пошла к Лене. Андрей был на работе, Миша в садике. Лена должна быть дома одна.
– Ответь мне честно, – с порога спросила я, даже не поздоровавшись. Боялась, что не начну разговор сразу – духу не хватит. – Почему ты не пришла на мой день рождения? Он тебе что-то сделал?
Лена долго молчала, а потом заплакала – и не могла остановиться. Это была настоящая истерика. А я не могла её успокоить, потому что плакала сама. Впервые за все эти дни ко мне приходило прозрение.
Потом мы сидели на диване, и Лена рассказывала, что давно хочет уйти, жить с Андреем больше не может, но он угрожает, что отберёт сына через суд – у него хорошая работа, доход, репутация, он всех знает.
– У него есть мать, а я пустое место, – сказала она. – Дворняжка без роду без племени. Кто угодно подтвердит, что я истеричка, неуравновешенная. Так он говорит. И вы вот тоже видели, какая я. Сказал, что вы по-любому будете на его стороне, как и суд. Мне никто никогда не поверит.
– Прости меня, – прошептала я. – Я должна была знать, не имела права закрывать глаза.
Лена рассказала наконец, почему не пустила меня тогда с подарком: во время очередной ссоры Андрей швырнул о стену игрушку Миши и ушёл, а мальчик испугался и не мог перестать плакать.
А на сам праздник она не пришла, потому что после ссоры у неё была разбита губа.
Много чего ещё она рассказала такого. Годами он унижал её, держал в постоянном страхе, поднимал руку, чувствовал власть и знал, что ему всё сойдёт с рук, потому что Лене не к кому обратиться.
– Я не знаю, что мне делать, – сказала она, когда слова иссякли.
Я выпрямилась.
– Зато я знаю. Ты должна от него уйти.
– Куда? Мне же некуда.
– Со мной будете жить, а там видно будет. Не бойся, я вас в обиду не дам.
При мысли о том, что я могла так и не узнать ничего, стало тошно. А что было бы с Мишенькой, что стало бы с Леной, и до какой степени мог дойти Андрей дальше?
Материнская любовь – одна из самых сильных вещей на свете. Она способна ослепить, исказить правду, но она же должна придать сил, чтобы исправить ошибки.
***
Потом мы с Леной собирали вещи, обговаривали детали, забирали Мишу из садика, обустраивались в моей небольшой квартирке.
Им ещё столько всего предстояло – ничего ведь не разрешилось до конца. Это было только начало пути, первый шаг, а впереди много боли, слёз, хлопот с бумагами.
Но главное было сделано. Решение принято – трудное, почти невозможное, но необходимое. И оно должно было пойти на пользу всем: и Лене, и Мишеньке, и мне.
Да и Андрею тоже – хоть он пока этого не понимал.