Стали бы вы читать детям сказку, герой которой отправляется в загробный мир? А как вам Иван-дурак, который совершает жертвоприношение на могиле отца? Советский филолог Владимир Пропп спешит вас удивить: именно на таких историях выросли мы и многие поколения до нас.
Не рассказывайте об этом детям, пока не подрастут. Книга «Исторические корни волшебной сказки» вышла в 1946 году — и после этого Пропп, уже известный учёный, автор «Морфологии сказки», столкнулся с настоящей травлей. В советской прессе его обвиняли в «извращении и фальсификации истинной картины общественных отношений», мистике и, конечно, антимарксизме. Из Академии наук исключили. Но он продолжал работать в Ленинградском университете — в маленьком кабинете, где кроме книг и пианино мог уместиться только он сам.
Железные сапоги и три пуда хлеба — это снаряжение мертвеца. Помните, как герой в сказке собирается в дорогу? Берёт посох, хлеб, надевает сапоги. Лягушка ставит Ивану Царевичу условие: сначала износи железные сапоги и сгложи три железные просфоры — и только потом ищи царевну.
Объяснение Проппа: герой отправляется не в дальние края, а туда, откуда не возвращаются. Раньше умерших действительно снаряжали в дорогу — клали в гроб сапоги, посох, хлеб. Никто не знал, сколько продлится посмертный путь.
Отсюда и преувеличения: три пуда хлеба — это почти пятьдесят килограммов. Железные сапоги — потому что обычные сносятся. И ещё деталь, которую легко пропустить. В стародавние времена никто не ходил в дорогу в одиночку — это означало верную гибель. Иван Царевич отправляется один. Как покойник. Тридесятое царство — это страна мёртвых Оно находится невероятно далеко — иногда под землёй, иногда на горе, всегда за дремучим лесом. Там говорят животные, всё сделано из золота, живут существа, которых нет среди живых. Само название намекает: «тридесятое» — почти несуществующее, запредельное. Попасть туда можно так же, как мёртвые попадают в иной мир: на ладье (викинги отправляли погребальные лодки в море, у греков был Харон с переправой через реку забвения), или надев шкуру зверя, или превратившись в него. Существовало поверье, что после смерти человек перерождается в животное — поэтому у некоторых народов мертвецов буквально зашивали в шкуры.
Избушка на курьих ножках — это не дом. Это склеп на границе «Стань к лесу задом, а ко мне передом» — избушка умеет вращаться по приказу. Пропп объясняет: она стоит на границе между мирами. У неё нет окон, нет дверей. И повёрнута поначалу не к герою, а туда — в сторону мёртвых. Чтобы войти, надо специально попросить. Именно здесь герой проходит испытания, дающие право двигаться дальше. А лес у язычников был местом обрядов инициации — религиозного перехода из одного состояния в другое.
Пропп считает, что через те же испытания в представлении древних людей проходили и души умерших. «Русский дух» — это запах живого. Его чуют мёртвые «Баба-яга, костяная нога, из угла в угол, нос в потолок врос». Пропп задаёт простой вопрос: у кого ещё нога костяная и нос врос в потолок? У трупа в гробу. Который давно лежит и не двигается. Она часто слепа — но сразу чует чужака: «Фу, фу, фу, русским духом пахнет!»
Пропп уточняет: различает она не по национальности, а по шкале «живой — мёртвый». Запах живого человека для неё — это что-то чужое и неуместное. Как для нас запах тления. Чтобы пройти дальше, герой просит его накормить — получить еду из другого мира. Герой ест. Живой становится чуть-чуть мёртвым. Граница открывается. В некоторых вариантах сказок Баба-яга прямо говорит: «Живой человек сюда не ходит». Но после угощения — уже может.
Состязание в стрельбе — это не турнир. Это отбор Прежде чем получить в жёны царевну, герой проходит испытания: что-то найти, испечь, сшить, отгадать. Одно из них — выстрелить из лука так, чтобы стрела полетела прямо туда, в запредельное царство. Логика у Проппа неожиданная: оружие — это причина смерти. Значит, тот, кто стреляет, должен быть готов к путешествию туда. Герой получает билет в оба конца — но только если докажет, что достоин.
Царевну похищает смерть. По мнению Проппа, в образе змея предстаёт смерть, которая «ворует» людей. И вот что интересно: прекрасную царевну сказочный змей обычно не съедает. Он тащит её к себе, чтобы та стала его женой. Пропп пишет об этом прямо, без обиняков. Древние верили, что мёртвые испытывают самые разные желания — не только голод. И вот здесь сказку перечитываешь уже с совсем другими чувствами.
Иван-дурак получил Сивку-Бурку за жертвоприношение. Когда отец умирал, он велел сыновьям приходить на его могилу. Старшие не пришли — то ли ленились, то ли боялись. Пришёл Иван-дурак. И получил волшебного коня. Пропп уверен: здесь из сказки выпал ключевой ритуальный момент. Зачем вообще приходить на могилу? Чтобы покормить покойника. Отсюда и все эти конфетки, куличи, рюмки водки на современных кладбищах — отголоски тех же верований. Иван-дурак принёс еду, утолил голод умершего отца — и тот отблагодарил сына. Просто и страшно одновременно.
Волшебная сказка в первоначальной форме — не история на ночь. Она сопровождала обряды погребения, перехода. Потом обряды забылись, сказка осталась. Страшные детали кое-где сгладились — но не везде. Когда в XIX веке фольклористы начали записывать их от крестьян, они фиксировали уже размытую, «бытовую» версию. Но даже в ней, если знать, куда смотреть, проступает старый скелет.
Пропп за всё это поплатился карьерой в Академии. Зато сегодня его книги — обязательное чтение для фольклористов по всему миру. А Баба-яга так и стоит в своей избушке. Нос в потолке. Ждёт следующего, кто постучится. Если вы дочитали до этого места — значит, статья получилась интересной. Спасибо, что дочитали. Пожалуйста, поставьте лайк — так больше людей увидят этот материал, а мы будем знать, что такие разборы нужны. И напоследок вопрос: вы в детстве боялись Бабу-ягу — или она казалась скорее смешной? А может, какая-то другая сказка в детстве казалась странной, и только сейчас понимаете почему? Напишите в комментариях — читаю каждый.