Я открыла дверь, а на пороге стоит он. С той самой клетчатой сумкой, с которой когда-то уходил. Только тогда уходил, а теперь, выходит, вернулся.
«Привет. Дела не пошли, со съёмной попросили. Поживу у тебя месяц-другой, ты же не чужая». И, не дожидаясь, шагнул в коридор. Прямо мимо меня, как мимо вешалки.
Развелись мы восемь лет назад. Тихо, без скандалов, я выдохнула и зажила. Своя квартира, своя тишина, чай по утрам в той кружке, в какой хочу. А тут он. С сумкой.
«Ты обязана»
Бросил сумку в большой комнате. Той, где у меня травы по подоконнику и швейная машинка. Оглядел, хмыкнул: «Ничего, потеснимся».
Я говорю: «Стой. Мы давно чужие люди. Поживи у друзей, у матери своей». А он мне с такой ленцой: «У матери тесно. А ты одна на двух комнатах прохлаждаешься. Жалко, что ли? Восемь лет вместе прожили, ты обязана».
Обязана. Вот это слово у меня в голове и застряло, как заноза.
К вечеру он уже командовал. «Чего на ужин? Ты раньше котлеты хорошо жарила». Телевизор переключил на свой канал. В моей комнате, где машинка, разложил вещи по полкам. По моим полкам.
Я звоню его сестре, думаю, может, заберут. А она в трубку сладенько: «Ну а куда ж ему деться-то? Пусти, не объест он тебя. Родная кровь почти». Почти. После развода восемь лет «почти», а как прижало, так сразу родня.
Баба Валя глянула из-за забора
Утром вышла во двор, сама не своя. Не спала почти. Баба Валя как раз грядки полола за своим штакетником, глянула на меня поверх очков, прищурилась.
«Чего смурная? Будто кошка нагадила в туфли».
Я ей всё и выложила. Про сумку, про «обязана», про сестрицу с её «родной кровью». Она выпрямилась, кулаком в поясницу уперла.
«А ты чего, дверь ему сама распахнула? Пустила в дом, а теперь хнычешь. Непрошеный, он как репей: дай зацепиться, потом не отдерёшь».
«Так что мне теперь, силой выталкивать? Неловко же», говорю.
«Неловко у соседей борщ занимать. А свой порог стеречь, девка, не неловко. Это твой дом. Слушай сюда. Луна нынче на убыль пошла. Самое время чужому дорогу закрыть, чтоб сам ушёл, по своей воле».
Что велела баба Валя
Послала она меня за татарником. За тем самым колючим чертополохом, что у нас по пустырю стеной растёт. «Бери сухой, прошлогодний, какой пожёстче. Колючка чужого в дому не держит».
Нарвала я его, руки исколола в кровь, пока тащила. Жёсткий, серый, цепляется за всё. Один пучок баба Валя велела воткнуть у калитки, другой повесить над входной дверью. «Пущай шипами наружу глядит».
Потом дала горсть маку. Самосейки, мелкого, чёрного. «По порогу рассыпь. Старики говорили: непрошеный, покуда весь мак до зёрнышка не соберёт, в дом не войдёт и в доме не усидит». Я рассыпала. Зёрнышки раскатились по щелям, в порог забились, никаким веником не выметешь.
И полынь. Пучок сухой полыни тлеть в плошке, дымом окурить порог и все четыре угла. Горький такой дым, сизый, в горле першит, по всей квартире пополз.
«А на замок свой, как запрёшь, скажи. Своими словами, без затей. Мой, мол, дом, мой порог, чужому тут места нет».
Я и сказала. Стою у двери, ключ в замке, и тихо так: мой дом. Мой порог. Чужому тут не место. Глупо вроде. А сказала, и будто плечи распрямились.
А назавтра
Вечером он ещё командовал, котлеты требовал. А наутро я просыпаюсь, а в большой комнате тихо. Захожу, сумки нет. И его нет.
На кухне записка, печатными буквами, корявая: «Передумал. Нашёл вариант получше. Бывай». И всё. Восемь лет, «ты обязана», а ушёл, как ветром сдуло. Даже котлет дождаться не захотел.
Сестра его потом ни разу не позвонила. Будто и не было того «куда ж ему деться». Отстали все разом, как отрезало.
Баба Валя, как узнала, только хмыкнула: «А я чего говорила. Колючка своё дело знает. Чужого она не держит».
Верить в это или нет, дело ваше, я только пересказываю, как было.
А у вас бывало такое, чтоб родня вспоминала о «родной крови» только когда ей самой что-то нужно? Расскажите в комментариях.
Подпишитесь на «Разнотравье», если любите истории про травы, дом и бабу Валю.