– Мам, а у тётеньки, куда мы с папой ездим, есть кошка!
Ева стояла в ванной по колено в пене и размахивала резиновым утёнком. Вода плескала через край. Я держала ковшик и не сразу поняла, что она сказала.
– Какая тётенька, Ев?
– Ну тётенька! У неё квартира красивая. И булочки вкусные. С изюмками! А кошка рыжая, с белым пятнышком на лбу. Её зовут Рыжик.
Я поставила ковшик на край раковины. Руки были мокрые. Артём каждую субботу уезжал в гараж. Три года подряд – каждую субботу. Утром целовал меня в щёку, говорил «поковыряюсь с машиной до обеда» и уезжал. Иногда Еву брал с собой. Она любила кататься, а он говорил – покажу ей, как папа работает.
– Евочка, а папа тоже был у тётеньки?
– Ага! Папа меня оставлял, а сам уезжал за запчастями. А тётенька мне булочку давала. Горячую! И мы с Рыжиком играли.
Пена пахла клубникой. В ванной горел яркий свет, и от этого света мне вдруг стало холодно, хотя вода была тёплая.
– А на каком этаже тётенька живёт, помнишь?
– На пятом! Я сама кнопку в лифте нажимала!
Ева улыбалась. Для неё это было приключение – кошка, булочки, кнопка лифта. Для меня за тридцать секунд мир раскололся на до и после.
Три года. Сто пятьдесят шесть суббот. Я ни разу не проверила. Зачем? Я ему верила. Он же Артём. Мой муж одиннадцать лет.
Я вспомнила, как полтора года назад спросила его: «Может, продадим гараж? Ты там всё равно не ремонтируешь ничего серьёзного, а деньги бы пригодились – Еве на логопеда». Он тогда вспылил. Прямо вскинулся, заговорил быстро – мол, гараж нужен, мужику без гаража нельзя, он там «отдыхает от бабского». Я отступила. Подумала – ладно, пусть отдыхает. У всех мужиков свои привычки.
А ещё я вспомнила одеколон. Полгода назад Артём начал пользоваться новым. Раньше – «Олд Спайс» из Пятёрочки. А тут – что-то древесное, терпкое, дорогое. Я спросила. Он сказал – на работе подарили, корпоратив. Я понюхала флакон – красивый, без ценника. Списала на кризис среднего возраста. Мужику сорок, хочет хорошо пахнуть. Нормально.
Нормально. Всё было нормально. Пока дочка не рассказала про кошку.
***
Я вытерла Еву, одела в пижаму, уложила. Сказку читала на автомате – слова шли, а я их не слышала. Губы двигались, но в голове крутилось другое: тётенька, булочки, пятый этаж, Рыжик.
Может, это правда ерунда? Может, у кого-то из его знакомых есть кошка и дочку на полчаса оставлял? Мало ли.
Я вышла на кухню. Артём сидел на диване, листал телефон. Экраном к себе – как всегда последний год. Раньше я не обращала внимания. Теперь заметила.
– Артём.
– М?
– Вы с Евой куда в субботу заезжали? Она рассказывает про какую-то тётеньку с кошкой.
Он поднял голову. Медленно.
– В гараж ездили, куда ещё.
– Она говорит – квартира, пятый этаж, кошка Рыжик, булочки. Это не гараж, Артём.
– А, это! – он махнул рукой. – К Серёге заезжали. Ну, с работы. У него кот, Ева с ним игралась, пока я насос забирал.
– У Серёги кот?
– Ну да. Рыжий такой, здоровый.
Он говорил легко. Даже не запнулся. Я кивнула, пошла мыть посуду. За три года совместной жизни с друзьями Артёма я точно знала две вещи. Серёга живёт на втором этаже. И у него аллергия на шерсть. Кота у Серёги не было, нет и быть не могло.
Вода из крана шла горячая. Я держала тарелку и чувствовала, как пальцы краснеют от кипятка. Не убрала руки. Боль была тупая и настоящая, и от неё думалось яснее. Я не стала ничего говорить. Просто положила тарелку в сушилку, вытерла руки и ушла в спальню.
Артём остался на диване. Через стену слышался звук – он переключал каналы. Один, второй, третий. Ни на одном не задерживался.
Я лежала и считала. Три года по субботам. Четыре субботы в месяц – иногда пять. Двенадцать месяцев. Тридцать шесть. Сто пятьдесят шесть суббот. Плюс-минус. Сто пятьдесят шесть раз он уезжал в «гараж», сто пятьдесят шесть раз я варила обед к его возвращению, сто пятьдесят шесть раз говорила Еве «папа работает».
Где-то на сто пятьдесят шестой субботе мне стало всё равно, сплю я или нет.
***
Утром, в воскресенье, Артём уехал играть в футбол с мужиками. Или не в футбол. Мне уже было неважно, куда он едет. Важно было – куда он ездил.
Я открыла банковское приложение. Пароль знала давно – Артём сам дал два года назад, когда просил оплатить штраф. Четыре цифры, год его рождения. Он не менял, потому что не думал, что я полезу. А я бы и не полезла. Раньше.
Экран телефона светился ярко. На кухне пахло кофе, Ева рисовала в комнате. Тихое утро. Только пальцы подрагивали, пока я листала историю трат.
Вот оно.
«Пятёрочка», улица Гагарина. Каждую субботу. Три года подряд. Мы живём на Лермонтова. Улица Гагарина – другой конец города, двадцать минут на машине.
Кофейня «Бриошь», улица Гагарина, дом четыре. Два-три раза в месяц. Латте, капучино, иногда десерт.
Цветочный «Лаванда», улица Гагарина, дом шесть. Два раза в месяц. Пятьсот, семьсот, иногда тысяча рублей. Три года. Я открыла калькулятор и начала считать.
Цветы: в среднем шестьсот рублей, два раза в месяц, тридцать шесть месяцев. Сорок три тысячи двести рублей. На букеты.
Кофейня: в среднем восемьсот рублей, три раза в месяц, тридцать шесть месяцев. Восемьдесят шесть тысяч четыреста рублей. На латте и чизкейки.
Продукты в «Пятёрочке» на Гагарина: в среднем полторы тысячи, четыре раза в месяц, тридцать шесть месяцев. Двести шестнадцать тысяч.
Итого: триста сорок пять тысяч. Я пересчитала. Да, всё верно – триста сорок пять тысяч рублей за три года в районе, где мы не живём, не работаем и не знаем никого. Кроме тётеньки с булочками.
Моя зарплата диспетчера – пятьдесят восемь тысяч. Шесть моих зарплат. Я сидела и смотрела на эту цифру. Триста сорок пять тысяч. За эти деньги можно было закрыть кредит за стиральную машину, который мы тянули полтора года. Можно было свозить Еву на море – она ни разу не видела моря. Можно было купить нормальную зимнюю куртку, а не ту, которую я ношу четвёртый сезон, потому что «в этом году не получается».
Не получается. У него – получалось. Цветы, кофе, чизкейки. Каждую субботу, пока я дома варила суп из курицы по акции.
Я сделала скриншоты. Девять штук. Аккуратно, по месяцам. Сохранила в отдельную папку на телефоне. Назвала «Гараж».
Потом заварила себе чай, села за стол и выпила его до дна. Руки больше не дрожали. Дрожать было нечему – всё стало ясно. Оставалось только проверить.
Ева вбежала на кухню с рисунком.
– Мам, смотри! Это Рыжик!
На листке – рыжее пятно с усами и треугольные уши. Рядом – дом. В окне – человечек с длинными волосами.
– Это тётенька?
– Ага!
– А горка рядом с домом была? Ты с неё каталась?
– Да! Жёлтая! И качели!
Я прижала дочку к себе. Жёлтая горка, пятый этаж, улица Гагарина. Достаточно.
***
В понедельник после работы я поехала на Гагарина. Ева была в саду, Артём – на смене до восьми. Времени хватало.
Панельная девятиэтажка, двор с жёлтой горкой и синими качелями. Всё как дочка рисовала. Я остановилась, вышла из машины. Октябрь, ветер холодный, пахнет мокрой листвой и чьим-то ужином из открытой форточки – жареная картошка. Руки спрятала в карманы. Постояла, посмотрела на окна пятого этажа. В двух – горел свет.
Я набрала в домофон первую квартиру пятого этажа. Никто не ответил. Вторую – мужской голос: «Кто?» Не то. Третью – женщина: «Кто там?»
– Здравствуйте, я из управляющей компании, проверяем показания счётчиков.
– Я на работе, перезвоните завтра.
Четвёртую – гудки. Никого.
Я постояла ещё минуту. Двор пустой, только мальчишка лет десяти катался на самокате. Ладно. Завтра.
Во вторник я приехала раньше. Пять вечера. На этот раз набрала все четыре квартиры подряд. Третья – та же женщина, но уже дома. Открыла.
– Вы из управляющей?
Ей было лет тридцать пять, худая, в домашних брюках и свитере. Не она.
– Простите, ошиблась подъездом.
Осталась четвёртая. Я поднялась на пятый этаж по лестнице. Перед дверью постояла. На коврике – рисунок кота. Рыжего. Со смешной мордой. Мне бы рассмеяться, а я стояла и смотрела на этого нарисованного кота так, будто он мне сейчас что-то скажет.
Позвонила.
Дверь открыла женщина. Светлые волосы до плеч, лёгкий макияж, на ней – красный фартук, руки в муке. Из квартиры тянуло корицей и ванилью. И тут же, между её ног, протиснулся кот. Рыжий, пушистый, с белым пятном на лбу.
Рыжик.
Женщина улыбнулась вежливо:
– Здравствуйте, вы к кому?
Я стояла и смотрила на кота. На фартук. На муку на пальцах. Пахло ванилью. Из квартиры доносилась тихая музыка – какое-то радио. Я знала, что нужно сказать. Репетировала два дня. Но когда увидела эту женщину – молодую, растерянную, в муке, с котом – слова вылетели совсем другие.
– Меня зовут Элина. Я жена Артёма. Можно войти?
Она не пошатнулась. Не побледнела. Просто перестала улыбаться. Медленно, как свет выключают диммером – не щелчком, а плавно, пока не останется темнота.
– Какого Артёма?
– Того, который приезжает к вам каждую субботу. Последние три года.
Женщина взялась за дверной косяк. Кот потёрся о её ногу, мяукнул.
– Войдите, – сказала она тихо.
***
Квартира была маленькая – однушка, чистая, светлая. На подоконнике – фиалки в горшках. На кухне – противень с булочками, и от них шёл такой запах, что на секунду мне захотелось просто сесть, съесть одну и забыть, зачем пришла.
Но я не забыла.
Её звали Арина. Тридцать три года. Работает иллюстратором на фрилансе, рисует обложки для книг. Живёт одна. Кот Рыжик – подобрала котёнком четыре года назад.
– Артём сказал, что разведён, – она говорила тихо, глядя в чашку. – Четыре года как разведён. Дочка живёт с бывшей женой. Он видится по субботам. Потому и приезжает только по субботам.
У меня зазвенело в ушах. Четыре года. Он соврал ей, что разведён ещё ДО того, как начал к ней ездить. Подготовил почву.
– А дочку мою он вам как представил?
Арина подняла глаза. В них было что-то – не слёзы, а скорее растерянность, какая бывает у людей, когда рушится то, во что они верили.
– Он сказал, что иногда забирает её на выходные. Что вы... что бывшая жена не против. Что он хочет нас познакомить, когда Ева подрастёт.
– Познакомить.
– Да.
– Он привозил Еву сюда, оставлял на час-два и уезжал «за запчастями». Верно?
– Да. Я пекла ей булочки. Она любит с изюмом. Мы играли с Рыжиком. Я думала... я думала, он доверяет мне.
Три года. Он привозил нашу дочь к женщине, которую обманывал. Он обманывал меня, обманывал Арину, и использовал пятилетнего ребёнка как прикрытие. Ева была не дочкой – инструментом. Пока она гладила кота и ела булочки, Артём ездил непонятно куда. А может, и никуда не ездил. Может, сидел в машине и звонил третьей. Я уже ничему не удивлюсь.
– Арина. Мы не в разводе. Мы живём вместе одиннадцать лет. Квартиру купили в ипотеку в две тысячи восемнадцатом. Ипотеку платим до сих пор, вместе. Каждый месяц я перевожу свою половину. Вот.
Я достала телефон. Показала фотографию со свадьбы – две тысячи пятнадцатый, я в белом, он в сером костюме, оба смеёмся. Потом – фото из отпуска прошлого лета: мы втроём на берегу, Ева между нами, счастливая. Потом – скриншот его банковских трат. Улица Гагарина, цветочный, кофейня.
Арина смотрела на экран и не говорила ни слова. Кот запрыгнул к ней на колени. Она машинально гладила его, а глаза были пустые.
– Он дарил мне цветы, – сказала она наконец. – Каждые две недели. Я думала – потому что любит.
– Пятьсот-семьсот рублей за букет. Два раза в месяц. Три года. Сорок три тысячи. С нашей семейной карты.
– Я не знала.
– Я тоже.
Мы молчали. Чайник остыл. Булочки на противне тоже. Рыжик спрыгнул с колен Арины и ушёл в комнату. Из окна тянуло холодом – октябрь, форточка открыта, а никто не закрывал.
– Что вы будете делать? – спросила Арина.
– Уже делаю.
– А я?
Она смотрела на меня так, будто я должна была дать ей ответ. Мне тридцать восемь лет, ей тридцать три, мы обе сидели в её маленькой кухне и обе были обмануты одним и тем же человеком.
– Арина. Я не пришла ругаться. Вы не виноваты. Он врал нам обеим.
– Три года, – она произнесла это так, будто пробовала слова на вкус и они были горькими.
– Да.
– А я пекла его дочке булочки.
– Она говорит – вкусные. С изюмками.
Арина закрыла лицо руками. Не заплакала – просто спрятала. Минуту, может, две. Потом убрала руки, подняла подбородок и сказала:
– Я его больше не впущу. Никогда.
Мы проговорили три часа. Она рассказала, как они познакомились – в кофейне на Гагарина, «Бриошь», она рисовала, он подсел. Как ухаживал – цветы, прогулки, всегда по субботам. Как не торопил, был внимательным, слушал. Как сказал – «моя бывшая не отпускает, но мы давно чужие». Как она ни разу не видела его паспорт. Как ни разу не была у него дома.
– Я спрашивала, – Арина крутила ложку в пустой чашке. – Почему всегда ко мне, почему не к тебе. Он говорил – ремонт. Потом – соседи шумные. Потом – далеко от центра. Каждый раз новая причина.
– А вы не думали – странно?
– Думала. Один раз, на Восьмое марта, я предложила поехать куда-нибудь вместе. На выходные. Он сказал – не может, дочка. Ева. Он забирает её на субботу. Я поняла и отступила. Он же отец. Какие тут вопросы.
Она рассказала, что Артём подарил ей кофемашину на день рождения. Хорошую, за двадцать тысяч. Я вспомнила – он тогда сказал, что премию не дали. И я урезала бюджет на продукты.
А я рассказала ей, как он каждую субботу утром принимал душ, надевал старую куртку и говорил «в гараж». Как пах новым одеколоном – я думала, кризис среднего возраста, мужик хочет выглядеть. Как телефон лежал экраном вниз. Как на Новый год дарил мне духи из ближайшего магазина, а ей – ландыши из цветочного на Гагарина. Я видела в выписке – двадцать восьмого декабря, тысяча двести рублей. За день до того, как вручил мне набор за четыреста.
– Тысяча двести, – повторила Арина. – А мне он сказал, что на цветы не жалеет, потому что я этого стою.
– Стоите. Тысячу двести с моей семейной карты.
Мы посмотрели друг на друга. И обе – одновременно – чуть не рассмеялись. Не от радости. От абсурда. Две взрослые женщины, одна с ипотекой и ребёнком, другая с котом и фрилансом, сидят на кухне и делят мужчину, который врал обеим настолько нагло, что стало почти смешно.
Когда я уходила, Арина стояла в дверях. Рыжик сидел у её ног.
– Спасибо, что пришли, – сказала она.
Я не нашлась, что ответить. Кивнула и пошла к лифту. В подъезде пахло чьим-то супом и мокрым бетоном. Двери лифта закрылись, и я несколько секунд стояла, глядя на кнопки. Ева нажимала пятёрку. Маленький палец на круглой кнопке. Сюрприз. Папа просил не рассказывать.
Вышла на улицу. Холодный воздух ударил по лицу, и я вдохнула так глубоко, что закружилась голова. Во дворе было пусто. Жёлтая горка блестела от дождя.
***
Домой я приехала в восемь. Ева была у соседки – я заранее попросила присмотреть. Забрала дочку, уложила спать. Пока она засыпала, я сидела рядом и гладила её по волосам.
– Мам, а мы к Рыжику ещё поедем?
– Посмотрим, солнышко.
– А тётенька обещала показать, как рисовать кота. У неё карандаши красивые. Толстые, мягкие.
– Спи.
Она заснула через три минуты. А я пошла в спальню, достала из-под кровати старый чемодан, тот самый, с которым мы ездили в Анапу пять лет назад – ещё беременная, на седьмом месяце. Артём тогда тащил этот чемодан по перрону и ругался, что тяжёлый. А я смеялась.
Теперь я складывала в него его рубашки. Аккуратно, стопкой. Тёмно-синяя, серая, клетчатая. Джинсы – двое, рабочие и выходные. Куртка – та самая «гаражная», которая пахла не бензином, а одеколоном. Бритва, зубная щётка, зарядка от телефона. Документы – паспорт, СНИЛС, военный билет. Из ванной забрала его полотенце и тот самый флакон одеколона. Дорогой. Древесный. Терпкий.
Две сумки рядом – зимние вещи и обувь. Поставила всё у входной двери.
Артём пришёл в девять.
– Привет. Ева спит?
– Спит.
Он прошёл на кухню, открыл холодильник. Достал кефир, налил в стакан. Как всегда. Всё как обычно.
Я стояла в дверном проёме и смотрела на него. Широкие плечи, на полголовы выше меня, залысина, которую он маскирует зачёсом. Одиннадцать лет. И три из них – с другой женщиной.
– Артём. Сядь.
Он сел. Отхлебнул кефир. Посмотрел на меня – спокойно, даже расслабленно.
– Что такое?
Я не стала растягивать.
– Я была у Арины. На Гагарина, дом двенадцать, квартира шестнадцать, пятый этаж. Красный фартук, булочки с изюмом, кошка Рыжик, белое пятно на лбу. Познакомились.
Стакан остался в его руке, но он перестал пить. Кефир стоял – белый в прозрачном стекле.
– Элин...
– Три года, Артём. Сто пятьдесят шесть суббот. Я посчитала. Триста сорок пять тысяч рублей с семейной карты – на цветы, кофейню и продукты на Гагарина. Девять скриншотов у меня в телефоне. Арина знает, что ты женат. Теперь знает.
– Элин, ну подожди, ну это не совсем...
– Не совсем что? Не совсем три года? Не совсем сто пятьдесят шесть суббот? Или не совсем ты сказал ей, что мы в разводе четыре года?
Он поставил стакан. Руки опустил на стол. Пальцы постукивали по столешнице – нервно, быстро.
– Она тебе сказала.
– Она мне всё сказала. А ты мне три года не говорил ничего.
– Ну послушай, это сложная ситуация, я запутался...
– Запутался. Три года подряд, каждую субботу, одним и тем же маршрутом, в один и тот же район, к одной и той же женщине. Очень сложно запутаться по одному маршруту, Артём. Я диспетчер. Я маршруты знаю.
Он встал. Прошёлся по кухне – три шага до стены, три обратно. Потёр лоб. Сел снова.
– Я люблю тебя. Это правда.
– А её?
– Это... другое.
– Другое. Значит, цветы два раза в месяц – это другое. А мне набор за четыреста рублей на Новый год – это любовь.
– Элин, ну не надо так...
– Так – это как?
– Я сделал ошибку. Огромную. Но мы же семья. У нас Ева. Давай поговорим нормально.
Я молча вышла в коридор. Чемодан и две сумки стояли у двери – собранные два часа назад, пока он ехал домой.
– Вот, – сказала я. – Нормально.
Артём вышел в коридор и остановился. Смотрел на чемодан, потом на сумки, потом на меня.
– Ты серьёзно?
– Абсолютно.
– Элин, ну куда я пойду? Арина меня не пустит, ты же сама...
Он осёкся. Понял, что сказал. «Арина меня не пустит». Не «я виноват», не «прости». Первая мысль – куда пойти. Не к жене, не к дочери. К ней – не пустит. Вот и вся любовь.
– К маме. К Серёге. В гараж. Ты же любишь гараж.
– Элин, это наша квартира! Я тут прописан, я плачу ипотеку!
– Совместная. Я не выгоняю. Я прошу уйти. По-человечески. Можешь не уходить – я с Евой поеду к маме. Но сегодня ночевать мы в одной квартире не будем.
– А поговорить? Нормально, по-человечески? Мы же одиннадцать лет вместе!
– Три из них ты провёл с другой женщиной. Кормил нашу дочь чужими булочками и просил её не рассказывать маме. Артём, ты попросил пятилетнего ребёнка врать. Своему ребёнку сказал «это сюрприз, не говори маме». О чём нам разговаривать?
На секунду мне стало его жалко. Совсем на секунду. А потом я вспомнила кофемашину за двадцать тысяч, которую он подарил Арине на день рождения. И куртку, которую я ношу четвёртый сезон. И Еву, которая ела булочки у чужой женщины, пока её отец врал всем вокруг.
Жалость прошла. Быстро. Как не было.
Артём взял чемодан. Молча. Взял сумки. На пороге обернулся.
– Я позвоню.
– Звони. Только не Арине. Она номер сменила.
Он вышел. Дверь закрылась.
На кухонном столе лежала записка, которую я оставила рядом с его стаканом кефира. На тетрадном листке, Евиным фломастером – красным. Три слова: «Рыжик передаёт привет».
Я убрала стакан в мойку. Протёрла стол. На кухне остался запах кефира и тишина. В детской Ева спала, обняв плюшевого зайца. Я зашла, поправила одеяло. Она дышала ровно, как все дети – глубоко и без снов.
Потом я вернулась на кухню, села на табуретку и просидела так до полуночи. Не плакала. Просто сидела.
***
Прошёл месяц.
Артём живёт у матери. Свекровь позвонила на третий день – кричала, что я «выгнала сына из дома». Я объяснила. Коротко: три года, другая женщина, ребёнка использовал как прикрытие. Свекровь замолчала и положила трубку. Больше не звонила.
Арина заблокировала его номер в тот же вечер. Мне она написала один раз: «Спасибо ещё раз. Рыжик здоров». Я ответила смайликом. Больше мы не переписывались. Не подруги. Но и не враги.
Я подала на развод. Документы в суде, потому что Ева – несовершеннолетняя. Замки поменяла через два дня. Артём звонит каждый вечер. Просит прощения. Говорит, что любит. Говорит, что всё исправит. За месяц – ни разу не спросил, как Ева. Ни разу.
А Ева спрашивает. Каждый день. «Мам, а когда папа приедет?» «Мам, а можно я Рыжику позвоню?» «Мам, а тётенька ещё булочки испечёт?»
Я не знаю, что ей отвечать. Говорю: «Скоро, солнышко». Совру – как он. Скажу правду – куда ей, в пять лет?
На кухне стоит Евин рисунок – рыжий кот с усами, дом, тётенька в окне. Я не снимаю его с холодильника. Не могу объяснить почему.
Вчера на работе коллега спросила: «Элин, ты чего бледная?» Я сказала – не выспалась. Не стала рассказывать, что вторую неделю ложусь в пустую кровать и каждый раз невольно отодвигаюсь на свою половину. Привычка за одиннадцать лет. Кровать большая. Места теперь много. От этого места – холодно.
Дочка спрашивает, когда папа вернётся. Я не знаю, что ей ответить. А вы бы знали?