Когда золовка попала в больницу, я думала: ну вот, теперь-то назовет меня по имени. Не назвала.
Ольга звала меня «эта» с первого чаепития, еще до свадьбы. Я тогда всю ночь катала коржи для «наполеона», руки от миксера сводило, крем переделывала заново, но торт вышел ладный, ровный, слоеный. Ольга попробовала краешек, отодвинула блюдце и повернулась к Эдуарду:
– Эта у тебя хоть масло нормальное берет? Горчит торт-то.
Надо сказать, масло было отличное, фермерское. Да и торты я готовила великолепно, все же это моя работа, я кондитер. Но Эдуард с Ольгой спорить не стал, пожевал нижнюю губу – он так делал всегда, когда не знал, что ответить, – и промолчал. На кухне потом шепнул:
- Ну потерпи, Лар, она нервничает просто, шутка ли, с невесткой познакомиться.
С тех пор так и покатилось. Много лет прошло с той первой встречи, Ольгин сын Тимур успел вырасти, огрубеть голосом и уехать в другой город работать. Голова Эдуарда поседела на висках. Да и мы с золовкой были уже не юные, тонкие и звонкие. А я для Ольги так и оставалась – «эта». Каждый обед, каждый праздник она говорила: «Передай этой соль», «эта опять опоздала», «ну, эта и не поймет».
Можно привыкнуть к чему угодно, и к слову «эта» я тоже привыкла. Но иногда ловила себя на том, что моргаю часто-часто, пытаясь не расплакаться от этого пренебрежения.
***
Осенью Ольга позвала нас на обед, она собирала соседей, подруг с работы, кого-то еще. Наверняка меня она звать не хотела, да куда денешься, раз «эта» замужем за ее братом.
Я испекла к обеду шоколадный торт с вишней: тесто на сливочном масле, бисквит темный, пышный, пропитка вишневая, с кислинкой. Знала, что Ольга любит вишню, вот и хотела сделать ей приятное. Несла я этот торт, бережно прижимая к животу, чтобы не съехала глазурь. Поставила на стол между магазинными нарезками и закусками.
Ольга скользнула взглядом по торту, прикусила щеку изнутри – я знала эту привычку, она всегда так делала, прежде чем сказать что-нибудь обидное, – и повернулась к соседке:
– Ну вот, эта опять еды натащила. Сколько раз говорила: не надо таскать, все равно есть это невозможно.
И засмеялась, тонко, через нос, слегка запрокинув голову. Хрупкая, тонкокостная, Ольга умела занимать собой все пространство, хотя места в ней было с наперсток.
Соседки замолчали, одна уткнулась в тарелку. Я стояла с пустой коробкой в руках и моргала, моргала и чувствовала, как от горла до ребер все перетягивает тугой полосой. Ольга тем временем нарезала магазинный рулет, раскладывала по тарелкам аккуратно, без суеты. К моему торту не притронулась.
Эдуард дотронулся до моего локтя.
– Лар, сядь, ну чего ты, – буркнул и отвернулся.
Я села. Обед тянулся. Ольга рассказывала про работу, когда говорили другие, поправляла их, перебивала. Она работала корректором в газете, всю жизнь исправляла чужие запятые, а заодно и чужие жизни, кстати, с запятыми у нее выходило лучше.
Я сидела, крутила кончик платка на шее и думала: ну почему? Почему не попробовать кусочек торта, хотя бы из вежливости? Не ради меня, так ради приличия.
А потом встала, сняла торт со стола и убрала обратно в коробку.
– Раз не нравится, заберу. На работе оценят.
Я и сама удивилась, как спокойно это прозвучало.
Ольга открыла рот, но я уже закрывала крышку. Руки не тряслись, и это было непривычно, обычно меня от золовкиных оскорблений дрожь била.
В прихожей, когда я обувалась, меня догнала соседка Валентина.
– Лариса, – шепнула она, и я вздрогнула от собственного имени. – Ваш торт так вкусно пахнет! И выглядит ну прямо как в кондитерской. Мне бы такой на юбилей, возьметесь сделать?
Вот так, кто-то чужой назвал меня по имени и похвалил. А родная золовка за все годы – ни разу.
***
Вечером Ольга позвонила Эдуарду. Я слышала из кухни, она не стеснялась, кричала в трубку так, что без громкой связи было слышно:
– Твоя эта совсем обнаглела! Торт забрала прямо со стола! Я перед людьми! Ты поговори с ней!
Эдуард повесил трубку, потоптался и пришел на кухню:
– Ну может, правда, не носить Ольге больше ничего? Зачем злить, раз уж ей твоя стряпня не нравится?
Это был его способ любить: никогда не выбирать сторону.
***
А зимой Ольга слегла.
Эдуард позвонил со смены и тянул слова еще сильнее, чем обычно:
– Лар, сестру увезли в больницу. Ты бы... сходила к ней? Она даже взять ничего не успела из дома. У меня смена только началась, не отпустят...
Я подготовила термос с бульоном, чистый халат, тапочки и поехала.
Палата оказалась тесной, с линолеумом цвета застиранного чая и запахом хлорки. Ольга лежала у окна, непривычно маленькая, хотя обычно занимала все пространство. Просто женщина на казенной койке, а не та грубиянка, которую я боялась. Русые волосы разбросаны по подушке, без укладки, тонкие, безвольные. Ольга увидела меня и прикусила щеку.
– А, – обронила. – Эта пришла.
Я поставила термос на тумбочку, повесила халат на спинку стула, подвинула тапочки к кровати. Но и тогда золовка не сказала «спасибо».
***
В больнице Ольга задержалась, болела долго и тяжело. Тимуру она звонить запретила. Велела Эдуарду:
- Не звони, он на объекте, нечего волновать.
Тимур сам звонил, нечасто, Ольга отвечала бодро, уверенно:
- Дома сижу, отдыхаю, все хорошо.
Ни слова про больницу. Тимур и не догадывался, что матери плохо. Вся тяжесть ухода легла на нас с Эдуардом, а точнее на меня.
Я ходила к ней каждый день. Утром – кондитерская, после обеда – палата. От меня пахло сдобой и ванилью, а в палате пахло бедой и хлоркой. Я носила бульон в термосе, куриный, крепкий, золотой. Меняла белье, бегала в аптеку, однажды мыла полы, потому что санитарка не пришла. Снег еще лежал, когда Ольгу увезли, а когда я шла к ней в очередной раз, с крыш уже капало, весна ползла, грязная и сырая.
В тот вечер я задержалась на работе, партия эклеров не удалась. Пришла позже обычного и еще из коридора услышала Ольгин голос, она говорила по телефону, не стесняясь:
– Да, Любочка, эта приходит, больше-то некому, сама понимаешь. Ну а толку – придет, термос поставит, помолчит и уйдет.
Я стояла в коридоре, прижавшись плечом к стене. В горле стянуло, и я сжала ручку сумки так, что ремешок врезался в ладонь. Ольга пересказывала подруге мою ежедневную дорогу – кондитерская, автобус, палата, термос, белье, аптека – и все это уместилось в короткое «эта приходит». Как будто я не человек, а автобус по расписанию.
Я развернулась и ушла, не зашла в палату. И на следующий день не пришла, и через день – тоже.
Ольга не выдержала, позвонила Эдуарду, а тот прибежал ко мне на кухню, жуя губу до красного:
– Лар, ну ты что в Ольге ходить-то перестала? Она там одна!
– Устала быть «этой», – ответила я.
Муж замолчал, посмотрел на меня так, будто увидел впервые, и выдавил:
– Ну сходи... пожалуйста.
- А сам-то что? Твоя же сестра.
- Ну, от меня толку нет.
Я усмехнулась:
- Это точно, толку нет...
***
Я все же пришла к Ольге, принесла ей бульон, смену одежды. Не смогла оставить человека, который нуждается в помощи. Но в палате произнесла сразу:
– Меня зовут Лариса, не «эта». Запомни. Хочешь, чтобы я тебе помогала, научись общаться по-человечески.
Ольга долго молчала. Потом буркнула «ладно» и отвернулась к окну.
Выходя из отделения, я остановилась в коридоре. За приоткрытой дверью соседней палаты сидела женщина, немолодая, с пакетом яблок на коленях. Она кормила старуху с ложки, вытирала ей губы салфеткой. И старуха, поймав ее ладонь, прошептала хрипло:
– Доченька, спасибо, что пришла.
Я стояла у чужой двери и моргала, и не могла сдвинуться. У других бывают нормальные семьи, надо же. А у меня только грубая невестка и муж, который даже не может за мной заступиться.
***
Ольга после моей отповеди наконец начала здороваться и даже однажды с усилием назвала меня по имени. В остальном она осталась такой, как была. Я как-то услышала ее телефонный разговор с сыном:
– Тимочка, у мамы все хорошо! Дома, отдыхаю. Не приезжай пока, у меня... у меня планы...
Она говорила сыну, что ДОМА, что все хорошо. А меня, которая ходила каждый день, даже взглядом не удостоила.
Я забрала термос с подоконника и ушла молча.
***
Когда Ольгу выписали, Эдуард попросил устроить ужин у нас дома, отметить, порадовать. Даже Тимура вызвал, хоть и не сказал, по какому поводу праздник.
– Ты бы торт испекла, Лар. Ольга после больницы... Порадуй ее.
Он смотрел мимо меня. Я подумала: ладно, испеку торт в последний раз, может, хоть теперь Ольга смягчилась, после больницы-то.
Пекла я допоздна, решила сделать шоколадный торт. Промазывала корж и думала: если Ольга возьмет хоть кусочек, значит, не все зря.
Тимур приехал утренним поездом. Я открыла и увидела на пороге невысокого плотного парня с русыми волосами, стянутыми в хвост резинкой, в потертых джинсах, рюкзак на одном плече. Он вздохнул тяжело, привычно, и шагнул в прихожую.
– Теть Лар, привет.
Теть Лар... Знает мое имя, а мать его так и не выучила.
Ольга приехала бодрая, в обычной своей кожаной куртке, повесила ее на крючок в прихожей и прошла на кухню. Была она ожившая, подтянувшаяся: болезнь осталась за больничными стенами. За столом она снова стала главной, заняла собой все пространство. И наконец рассказала сыну, какие ужасы выпали на ее участь.
– Что там было, Тимочка, ты не представляешь, – рассказывала она, размахивая руками. – Одна лежала, совершенно одна, нянечки хамят, соседки храпят. Но справилась, слава богу, характер не пропьешь!
Она засмеялась и откинулась на спинку стула. Тимур слушал, вздыхал, кивал. Потом поднял стакан:
– За маму, за то, что справилась в одиночку – сильная женщина.
Он повернулся ко мне и добавил, вежливо, по-доброму:
– Лариса, вам тоже спасибо, что заглядывали. Мама говорила, вы изредка заходили, ей было приятно.
«Изредка заходили...» «Приятно...» Ну надо же!
Во рту пересохло, пальцы на вилке побелели. Я посмотрела на Ольгу, она сидела напротив и прикусывала щеку. Знала, что я слышу. Знала – и ждала, что промолчу, как всегда.
Эдуард жевал губу и смотрел в тарелку.
А я вспомнила все разом: термос, который несла каждый день через весь город, куриный бульон в нем, крепкий и золотой, выглаженное белье в пакете, очереди в аптеке, полы в палате, которые я намывала. Подоконник, где стоял мой термос, и стул у кровати, на котором сидела до последнего автобуса. И Ольгин голос из-за двери: «Тимочка, у мамы все хорошо, дома сижу».
Я положила вилку, медленно, аккуратно, рядом с тарелкой.
– Тимур, – сказала я тихо. – Твоя мама не справилась одна.
Ольга дернулась и выдохнула:
– Лариса, не надо...
– Я ходила к ней каждый день, – продолжила я, не повышая голоса. – Каждый. После смены, с термосом, с чистым бельем. Мыла полы, когда санитарка не приходила. Бегала за лекарствами. Сидела у ее кровати до последнего автобуса. Она это знает.
Тимур медленно опустил стакан на стол.
– А ты не приехал. – Я повернулась к Тимуру. – И ты не виноват. Потому что твоя мама скрыла от тебя, что лежала в больнице. Ты просто не знал. Она звонила тебе из палаты и говорила, что дома сидит, отдыхает. Я сама слышала.
Тимур побелел и медленно повернулся к матери.
– Мам?..
Ольга вцепилась пальцами в край стола, рот у нее был приоткрыт, русые пряди упали на лицо.
– Я не хотела тебя беспокоить, – начала она, но запнулась на полуслове.
– А меня беспокоить было можно? – спросила я. – Или «этой» положено горшки выносить и капризы больной терпеть?
На кухне стало тихо, только холодильник гудел. Я встала.
– Меня зовут Лариса. Не «эта» – Лариса. Ты знаешь мое имя, так потрудись его произносить. Я думала, ты хоть сейчас смягчишься, мы сможем стать если не подругами, так хоть нормальными родственницами. А ты вышла из больницы и рассказала всем, что справилась одна. Забыла, что я для тебя сделала.
Ольга отшатнулась на стуле.
– Больше я к тебе не приду. – Я отступила от стола. – Ни на ужин, ни в больницу. Ты хотела справляться одна – справляйся.
Торт стоял на столе нетронутый, но мне было уже все равно, что станет с плодами моих трудов.
***
Яблоня под окном успела отцвести, потом осыпались яблоки, потом листья. Время шло своим чередом.
Ольга звонила Эдуарду, он ездил к ней по субботам, возвращался молча и ужинал, не поднимая глаз. Я не спрашивала, как там его сестра, как она себя чувствует.
Тимур уехал обратно на следующий день после того ужина. Матери перестал звонить, совсем. А мне перед уходом сказал «спасибо». Тяжело вздохнул перед этим, словно понимал, как тяжело бывает с его матерью.
Недавно Эдуард вернулся от Ольги и проговорил странно, будто сам не верил:
– Ольга сказала: «передай Ларисе привет». Не «этой», «Ларисе».
Я помолчала, потом поправила платок на шее и ответила:
– Ну, считай, что передал.
Больше я ничего не сказала и в ответ приветов передавать не стала. Некоторые вещи не забыть и не простить.
Я раскрыла чужую тайну, чтобы защитить собственное имя. А вы бы промолчали – или тоже не выдержали?