Семен сказал это буднично, со смешком. А я стояла с блюдом в руках и думала только об одном: не уронить.
Но это было потом, на Новый год. А началось все раньше, осенью, с торта.
***
Торт я пекла с утра. Сливочный, с прослойкой из вишни, с кремом, который надо взбивать до тех пор, пока рука не онемеет. Годовщина свадьбы – не шутка, и я достала ваниль, которую берегла для особых случаев.
Семен пришел к вечеру, как обычно. Скинул ботинки у порога, прошел на кухню, сел. Руки у него большие, грубые, прокопченные от котельной, это въелось за столько лет, что уже не отмывалось. Он взял вилку, пододвинул тарелку и включил телевизор на стене.
Я поставила торт на стол. Свечи не зажигала, знала, что скажет «балаган». Просто поставила и села напротив.
Семен ел молча. Котлету, потом салат, потом отрезал кусок торта и прожевал, глядя в экран. Я ждала. Он взял еще кусок.
– Сем, – молвила я, – ты помнишь, какой сегодня день?
Он покосился на меня.
– Среда, – буркнул он.
– Годовщина.
Он прожевал, кивнул, не отрывая глаз от экрана.
– А. Ну, поздравляю.
***
Вечер, что там говорить, не удался. Когда мы поели, я накрыла торт полотенцем и отнесла соседке Вале. Валя удивилась, но взяла. Она как раз хвасталась накануне сережками: муж подарил на их годовщину, заранее заказал.
Я тогда отмахнулась, мол, у всех по-разному. А теперь стояла у Валиной двери и не могла вспомнить, когда Семен последний раз дарил мне что-нибудь.
Вернулась домой. Семен уже лег, телевизор бубнил из спальни.
– Больше напоминать не буду, – проговорила я в темноту. – Ни о чем.
Он не стал мне ничего отвечать. Может, уснул. А может, просто не услышал. Какая разница.
На следующий день позвонил сын Никита. Сообщил, что приедет на выходных с Дашей. Они были женаты недавно, и я все никак не могла понять, счастливы они или просто обоих все устраивает.
Стол я накрыла как полагается. Семен сел во главе и расправил плечи. При сыне он всегда делался громче, увереннее, вспоминал, что он тут хозяин.
Ели, разговаривали. Никита рассказывал про работу на электричке, Даша ела молча. Я принесла пирог, румяный, поднявшийся, с хрустящей корочкой. Поставила на середину стола.
И тут Семен откинулся на стуле, хмыкнул и выдал:
– Мать у нас только и умеет, что пироги печь. Как бабулька деревенская. Все давно на доставку перешли, а она все тесто месит.
Никита тоже хмыкнул, Даша заметно смутилась.
В груди у меня стало тесно, не вдохнуть до конца. Мне захотелось сесть, но я осталась стоять, ноги не слушались, хотя со стороны, наверное, казалось, что я просто задумалась.
– Этими пирогами, между прочим, я заработала нам на новый холодильник, – заметила я и удивилась, как спокойно это прозвучало. – И много еще на что.
Семен отмахнулся.
– Да ладно тебе, шучу я.
– А я не шучу.
Он посмотрел на меня, потом пожал плечами, потянулся за пирогом и сменил тему на футбол. Никита подхватил, Даша все так же молчала.
Посуду мы мыли вдвоем с Дашей. И вдруг она тихо, не поворачиваясь, проговорила:
– Никита тоже так начинал. Пришлось ставить на место, вроде бы понял.
Я промолчала. Что и говорить, подумать было о чем.
В ту ночь я лежала и смотрела на спящего Семена. Он лежал на спине, рот приоткрыт, руки поверх одеяла, грубые, темные, знакомые до последней трещины на коже. Я подумала, а может, он живет со мной только по привычке? Может, я для него давно не жена, а так, кто-то вроде прислуги – постирать, приготовить, накрыть на стол?
Мысль была неприятная. Я перевернулась на другой бок и заставила себя думать о заказе на завтра.
***
На Новый год мы позвали Никиту с Дашей и соседей, Валю с мужем. Я готовила с самого утра накануне и до позднего вечера. «Оливье», холодец, заливное, мясо в духовке, а главное – торт, многослойный, с безе и ягодами. Стол вышел такой, что Валя так и ахнула.
Семен открыл шампанское, разливал, шутил. Ему нравилось играть роль хозяина, когда у него были зрители. Без зрителей он предпочитал телевизор.
Разговор пошел теплый, праздничный. Я расслабилась. Подумала даже, может, показалось мне все, может, нормальная у нас семья, многие так живут. А ссоры… Ну, не без этого.
А потом Семен налил себе еще рюмку, обвел стол взглядом и произнес громко, на всю кухню:
– Знаете, я ведь с Ритой по привычке живу. Ну, она для меня как… Ну, как старый диван. И выбросить жалко, и сидеть уже неудобно.
Он засмеялся, а Валя изумленно посмотрела на него. Валин муж вдруг заинтересовался узором на обоях, Даша поджала губы.
А Никита… Никита хмыкнул.
Вот это и было главное. Отец и сын, яблоня и яблочко. Даше, по ее словам, удалось поставить его на место. А я… А что я молчу-то, в самом деле?
В пальцах появилось покалывание, звуки стали далекими, ватными. Я отвернулась от мужа и посмотрела в окно.
И вдруг мне стало как-то… легко. Не радостно – именно легко. Плечи расправились сами, неприятное ощущение в груди, которое появлялось каждый раз, когда муж грубил, появилось было и исчезло.
Я поняла, что не удивлена. Я это знала. Просто ждала, когда он скажет вслух.
Я выпрямилась на стуле и посмотрела на мужа:
– Спасибо, Сема. За честность, – тихо проговорила я. – Ну что ж... Я тоже хочу быть честной.
Он невольно насторожился, сын тоже как-то напрягся, Даша и Валя с интересом посмотрели на меня.
– После праздников, – начала я, – подаю на развод и на раздел имущества. Квартира, дача, машина – все пополам, как положено по закону. Спасибо, что развязал мне руки.
За столом стало тихо. Семен вдруг заерзал на стуле.
– Ты… Ты что это, мать? Я же пошутил!
Я посмотрела на него, на его когда-то красивое лицо, на грубые руки, сжимающие рюмку. На все это, знакомое и родное.
– Шути сколько влезет, Сема. Но без меня.
И вышла из кухни. Горло перехватило, но плакать я не собиралась. За спиной загудели голоса, но я не разбирала слов.
Мне было все равно.
***
Сказано – сделано. После праздников я действительно подала на развод. Первое время жила у Вали, а потом сняла квартиру рядом с работой. Жила одна. Тихо было, непривычно, но без той тяжести, которая, оказывается, копилась внутри все эти годы, а я ее даже не замечала, потому как принимала за норму.
Семен звонил сначала мне, а потом Никите. И все повторял, что он просто пошутил. Даже извиняться пытался, но извинения его я не приняла.
Никита первое время звонил мне, уговаривал вернуться к отцу, ругался. Он искренне считал, что я разрушила семью из-за одной фразы. Я не спорила. Объяснять ему, что эта фраза была последней каплей, не хотелось. Кто захочет – тот поймет.
К лету Даша ушла от Никиты и переехала жить к матери. По ее словам, она устала от его хамства, и я не удивлена. Яблочко от яблони все-таки… Мы с ней иногда списываемся и поддерживаем друг друга.