На спинке стула висела юбка другой женщины, бежевая, с мелкими пуговицами, ниже колена. Юлия стояла в дверях кухни, еще в дорожной куртке, еще с сумкой через плечо, и смотрела на эту юбку так, будто не могла поверить в то, что это происходит с ней.
В последний момент на работе отменился большой заказ, и Юлия вернулась на полдня раньше. Позвонить Толику не подумала: зачем звонить домой, если ты просто едешь домой? Ключ повернулся мягко, в прихожей пахло чужими духами – сладковатыми, густыми, совсем не теми, которыми она пользовалась.
В доме было тихо, на первом этаже – никого, видимо, муж и обладательница юбки были наверху.
Конечно, Юлия поняла все сразу. Не то чтобы ожидала, нет, такого ожидать невозможно, сколько бы ни прожила с человеком. Но поняла: по юбке на стуле, по женским босоножкам рядом с мужниными ботинками. Поняла по запаху, по тому, как тихо было в доме: не пустая тишина, а именно та, когда кто-то спит наверху и не ждет, что войдут.
Юлия машинально достала из кармана тюбик с кремом, выдавила на ладонь, растерла. Она так делала это при любом волнении: перед совещанием, перед разговором с начальством. От крема успокаивающе пахло лавандой, но этот запах совсем не перебивал аромат чужих духов.
Юлия прошла на кухню и включила чайник.
***
Она сделала еду на троих. Нарезала хлеб, достала масло, поставила банку с вареньем – абрикосовое, сама варила прошлым летом, потому что муж именно такое любит. Поставила на стол три тарелки, три вилки, три ножа. Сварила кофе в турке: Толик любил именно такой, не из кофеварки, а в турке, с пенкой. Юлия налила себе, села за стол и стала ждать.
Толик спустился первым. Вышел на кухню в футболке, в домашних штанах, зевнул на ходу. Увидел Юлию, остановился как вкопанный. Зевок оборвался, челюсть осталась приоткрытой, как у человека, которому по затылку попали мячом.
– Юль... Ты чего? Ты же... вечером должна была приехать...
– Садись, – сказала она. – Кофе стынет.
Толик сел, руки положил на стол, потом убрал, потом снова положил: не находил им места. Юлия отпила кофе, намазала руки кремом еще раз – левую ладонь, потом правую, между пальцами. Молчала.
Через минуту спустилась она: невысокая, сбитая, волосы волнистые до плеч, лицо заспанное. Юлия отметила, что женщина была не молоденькая – за тридцать точно, может, ближе к сорока. На ней была Толикова рубашка, клетчатая, которую Юлия только вчера погладила.
– Это Тамара, – сказал Толик. Голос у него сел, будто простудился за секунду. – Мы... с работы... коллега.
– Садись, Тамара, – Юлия кивнула на свободный стул. – Яичница, хлеб с маслом, варенье – угощайся. Кофе или чай?
Тамара не села, она застыла на пороге кухни, вцепившись пальцами в край дверной рамы. Челюсть была сжата так, что на скулах проступили желваки.
– Я... мне идти пора... Извините, я не знала...
– Кофе? – повторила Юлия. – Или чай. Мне не сложно.
Тамара села. Юлия налила ей кофе, пододвинула тарелку с яичницей. Ели молча. Толик жевал, не чувствуя вкуса, кусок хлеба раскрошил по тарелке, варенье размазал по краю, как ребенок. Тамара ела как заведенная: подносила вилку ко рту, жевала, глотала, не отрывая взгляда от стола. Оба словно боялись ей перечить. Юлия допила кофе, поставила турку в раковину, вытерла руки полотенцем.
– Тамара, ваша юбка на стуле, – сказала она ровно. – Босоножки в прихожей. Одевайтесь, пожалуйста.
Тамара ушла за минуту: бесшумно, как воровка, даже дверь придержала, чтобы не хлопнула. Юлия стояла у раковины спиной к Толику и мыла турку. Пальцы двигались ровно, спокойно, как будто ничего не случилось. Она сама этому удивлялась.
– Юль, ну это... Послушай... – начал Толя. Голос у него звучал уже увереннее. Шок прошел, муж приходил в себя и явно думал, как выкрутиться.
– До конца выходных, – сказала она, не оборачиваясь, – собери вещи. Все, что твое, забирай. Что не заберешь – выставлю к мусорке.
– Ну ладно, – хмыкнул Толик. Это было его фирменное «ну ладно», с усмешкой, с прищуром, как будто любая проблема даже не стоит его внимания. – Остынешь – поговорим. Это ж пустяк!
Юлия закрыла воду, повесила полотенце на крючок. Повернулась. Посмотрела на него: на его стройную фигуру, на аккуратно стриженные волосы. Красивый мужик. Даже сейчас – красивый. Ей захотелось швырнуть в него турку, но она только сказала:
– До конца выходных, Толик.
Он ушел наверх. Юлия же достала телефон, набрала номер подруги и сказала:
– Рит, я приехала. Можно к тебе? Только не спрашивай сейчас ничего.
У Риты она просидела до вечера, выпила литр чая и выплакалась так, что диванная подушка, в которую она рыдала, стала мокрой. Но это – у Риты. Дома, перед Толиком и Тамарой, глаза оставались сухими. И потом, вспоминая это утро, Юлия говорила себе: хотя бы это я сделала правильно. Не показала слабину.
***
Толик вещи не собрал ни в субботу, ни в воскресенье. В понедельник утром он сидел на кухне, пил кофе из своей турки, листал телефон как ни в чем не бывало. Юлия остановилась в дверях, и ей на секунду показалось, что пятница приснилась: вот он, ее муж, за их столом, в своем пиджаке, собирается на работу, будто ничего не случилось.
– Я думал, мы поговорим, – сказал Толя, не поднимая глаз. – По-взрослому.
– Разговор был. Я попросила собраться до конца выходных.
– Юль, ну не глупи. Куда я пойду? К матери? Я ж не мальчик с ней жить.
Юлия промолчала. Она подумала: «Может, я действительно, погорячилась? Может, надо поговорить, разобраться, выслушать? Двадцать с лишним лет женаты, это же не салфетка, не скомкаешь и не выбросишь. Сын вырос в этом доме. На холодильнике до сих пор его рисунок. Может, не надо так резко все рвать, а потерпеть, ради этого рисунка...»
– Вечером поговорим, – отрезала она, якобы уступая. На самом деле – давая себе самой время подумать.
***
Вот только подумать ей не дали. После обеда позвонила свекровь.
– Юлечка, это Клавдия Петровна, – голос свекрови был таким, будто она звонила поздравить с праздником: бодрый, ласковый, на полтона выше обычного. – Как у тебя дела, милая?
– Спасибо, хорошо, – ответила Юлия, уже чувствуя подвох: свекровь никогда не интересовалась ее жизнью.
– Слушай, Юлечка, тут Толик позвонил, расстроенный... Говорит, ты его из дома гонишь.
– Да, Клавдия Петровна, я попросила Толю съехать. На это есть есть причина, и он ее знает.
– Ой, да ладно тебе! Говорил он мне, что случилось. Мужики – они все такие. Мой-то Васька тоже, бывало... Ну подумаешь, загулял разок. Зато дом стоит, семья есть, сын. А ты что ,разведенкой хочешь ходить? В твоем-то возрасте?
Юлия молчала, прижимая телефон к уху, слушала.
– И потом, Юлечка, ты уж не обижайся, но ты тоже хороша. Вечно на работе, вечно командировки, курсы какие-то. Вид у тебя неухоженный, ломовая лошадь, а не женщина. Мужик дома один, брошенный, недоласканный. Ты ему любви не давала – вот он и нашел отдушину. Сама виновата отчасти.
Свекровь говорила еще что-то про терпение, про бабью долю, про «все так живут». Юлия слушала и думала о том, что Клавдия Петровна не удивилась случившемуся, приняла как данность. Потому что сыну все простит? Или это было не первый раз, и свекровь в курсе измен мужа?
– Спасибо, Клавдия Петровна, – сказала Юлия. – Мне пора.
Она положила трубку и долго стояла у зеркала в прихожей. Смотрела на себя: отросшие темные корни, лицо помятое после бессонной ночи. Раньше, глядя в зеркало, она подумала бы, что надо покраситься, надо записаться на маникюр, надо привести себя в порядок, а то Толик... А сейчас пришло на ум совсем другое: «Это не я привела чужую женщину в наш дом. Как бы я ни выглядела, Толю это не оправдывает».
Эта мысль словно придала Юлии сил. В тот же день она поменяла замки, мастер приехал всего через час. Юлия стояла рядом, смотрела, как сверло входит в дерево, как летят стружки. Новый замок блестел, не заметить его будет невозможно. И муж сразу заметит и поймет ее намек.
Вещи Толика она сложила в коробки: рубашки, брюки, пиджаки, книги с полки, бритвенный набор, галстук, который она подарила на годовщину. Вынесла их к мусорке, поставила заботливо под козырек, чтобы не намочило, если что.
Толик пришел с работы в семь. Юлия слышала через дверь, как он возится с ключом, пытается открыть замок: раз, два, три... Потом – звонок.
– Юль, ты чего? Замок сломался? – крикнул Толя.
– Замок новый, – ответила она. – Твои вещи у мусорных баков.
Последовала пауза, долгая, секунд на десять (Юлия считала вдохи).
– Ты серьезно?
– Я предупреждала, Толик, срок вышел.
– Это... Это незаконно! Дом общий! Я тебе устрою!
– Устраивай, – сказала Юлия и отошла.
Она стояла у окна и смотрела, как Толик у мусорки грузит коробки в багажник. Расстроенным он не выглядел, может, надеялся, что вернется через пару дней, когда она «остынет». Что ж, пусть надеется дальше.
***
Прошла неделя, потом еще одна. Толик жил у матери. Юлия ходила на работу, работала не покладая рук. Трудилась она швеей, руки были заняты, голова – свободна. Плохое сочетание: когда руки работают, голова начинает думать о том, о чем не надо бы.
Юлия думала о том, как Клавдия Петровна обвинила ее, что мужу недостаточно внимания уделяла. Думала о двадцати годах: о том, как гладила Толе рубашки, как варила кофе в турке с пенкой, как каждый май сажала помидоры на балконе, потому что Толик любил салат из своих помидоров. Думала о том, что сын позвонил из Казани и сказал:
– Мам, ну может, поговорите? Я не хочу выбирать, кого из вас поддерживать, я вас обоих люблю.
Дениска, конечно, не знал деталей, Юлия сказала только «мы расходимся», без подробностей. А Толик, видимо, сказал что-то другое, что его выставляло в хорошем свете.
Потом позвонила Рита и начала сразу, без подготовки:
– Юль, ты только не заводись, ладно? Я тебе должна сказать. Толик... он тут всем рассказывает...
– Что рассказывает?
– Что ты его выгнала без причины. Говорит: нервы сдали, крыша поехала, встал утром, а замки новые. Вот так вот.
Юлия помолчала и спросила:
– Кому он это рассказывает?
– Всем. Паше с Олей, Гене, начальнице своей, Ивановым рассказал, тем, с которыми на дачу ездили. Маме своей – ну это ты уже знаешь. И Дениске, похоже, тоже: твой вчера звонил мне, спрашивал, правда ли, что ты нездорова.
Юлия стиснула трубку пальцами. Внутри закипала злость. Она хотела закончить все на мирной ноте, но Толя сам не позволил.
«Ну ладно, Толик, – подумала она. – Ну ладно...»
Она достала телефон и открыла контакты. Пролистала до буквы «О», вот они: Оля с Пашей, старые друзья. Написала: «Олечка, приходите на ужин послезавтра».
Оля ответила сразу: «Конечно! А что за повод?»
«Повод есть, – написала Юлия. – Расскажу при встрече».
Она улыбнулась и открыла следующий контакт.
***
Юлия накрыла стол, как не накрывала много лет: салаты, запеченная курица, пирог с вишней, тот, что пекла по маминому рецепту. Достала скатерть, которую хранила «для особого случая» и ни разу не стелила. Поставила цветы, купила их утром на рынке.
Пришли Оля с Пашей, Ивановы, Наталья Сергеевна – начальница Толика из архива, женщина строгая, в темном платье, с лицом, которое будто никогда не улыбалось. Пришла Рита, пришли и другие люди, которых она отлично знала и которым Толя успел наговорить про нее гадости.
Юлия рассадила всех, налила вино, поставила пирог в центр. Разговор шел обычный – дачи, отпуска, цены на продукты, чей-то ремонт. Юлия слушала, улыбалась, подкладывала салат. Потом встала.
– Я хочу кое-что сказать, – она говорила спокойно, как на совещании – ровным голосом, без дрожи. – Вы мои друзья, и вы знаете, что мы с Толиком расстались. Многие из вас, наверное, слышали его версию: что я его выгнала по бабской дури, что у меня крыша поехала. Наталья Сергеевна, вы ведь слышали?
Наталья Сергеевна замерла с вилкой в руке, кивнула.
– Я хочу рассказать, как было на самом деле.
И она рассказала. Без слез, без надрыва, ровным голосом поведала, как вернулась с работы пораньше, как нашла юбку на стуле, как варила кофе на троих. Как дала срок мужу, чтобы он тихо-мирно ушел и как Толик его проигнорировал. Как свекровь обвинила ее в том, что она недостаточно ласки мужу давала. Как поменяла замки.
За столом никто не двигался, люди переглядывались, кто-то отложил вилку, кто-то отвел глаза. Паша кашлянул, Оля прикрыла рот ладонью. Наталья Сергеевна сидела неподвижно, только пальцы на скатерти сжались в кулаки, и Юлия поняла, что начальница Толика что-то знала о его похождениях. Или догадывалась.
– Я не хочу, чтобы вы жалели меня, – сказала Юлия. – Я хочу, чтобы вы знали правду. Толик может рассказывать что угодно, но я двадцать лет стирала его рубашки, варила кофе, растила его сына – а он привел домой другую женщину. Это все, что я хотела сказать. А теперь давайте есть пирог, я его пекла с пяти утра.
Рита встала, обняла Юлию молча, крепко, уткнувшись лбом ей в плечо. Оля всхлипнула. Паша налил себе водки. Ивановы переглянулись и синхронно уставились в тарелки. Наталья Сергеевна встала, подошла к Юлии и коротко сжала ей ладонь.
Разговор склеился не сразу. Минут через пятнадцать кто-то спросил про ремонт у Ивановых, и потихоньку зашуршало, загудело, как бывает, когда люди не знают, что делать с чужой болью: затыкают ее бытом. Юлия это понимала. Ей и не нужно было, чтобы все плакали вместе с ней. Ей нужно было, чтобы они знали правду.
***
Развод оформили быстро, Толик подал заявление сам. Не из обиды и не из принципа, а потому что после того дня рождения ему стало невозможно оставаться в прежней роли. Наталья Сергеевна на работе разговаривала с ним сквозь зубы. Ивановы перестали звать на дачу.
Паша при встрече отводил глаза. Толик переехал к матери окончательно, Клавдия Петровна жаловалась соседкам, что сын «не заслужил такого позора». Толик не звонил ни Юлии, ни сыну. Дениска, кстати, тоже узнал правду и поддержал ее, сказал: «Мам, я с тобой».
Тамара, как выяснилось, порвала с Толиком в тот же день, когда услышала Юлин рассказ от Натальи Сергеевны, на работе. Толик ей говорил, мол, «с женой давно не живем, это формальность». Тамара поверила, а когда перестала верить – бросила его, уволилась из архива и уехала.
Юлия узнала об этом от Риты и ничего не почувствовала: ни злорадства, ни сочувствия, ни облегчения. Для нее муж стал перевернутой страницей. А что ее ждет впереди – кто знает?