В прихожей у Нины Павловны неизменно пахло мастикой для паркета и хозяйственным мылом, желтоватые куски которого она по старой привычке раскладывала на полках с постельным бельем.
Никаких полуфабрикатов в ее морозилке сроду не водилось, пельмени она лепила вручную по субботам, а пыль вытирала дважды в день. Нине Павловне шел шестьдесят восьмой год, она до сих пор закрашивала седину хной с басмой. Носила ортопедические тапочки на пробковой подошве и плотно застегивала домашние платья на все пуговицы под самое горло.
Когда-то давно, в юности, она вывела для себя правило: если вещи лежат ровно, то и жизнь не пойдет под откос. Ее мать, шумная, вечно куда-то спешащая женщина с неаккуратно накрашенными губами, оставила после себя только стопку неоплаченных квитанций за телефон да пустые жестяные банки из-под монпансье.
Нина тогда вымыла полы в опустевшей квартире с хлоркой. И с тех пор мыла их так каждый раз, когда сердце начинало биться не в такт или когда по телевизору передавали плохие новости.
Одиннадцатилетняя внучка Лера, приехавшая на три недели в июне, в этот выверенный годами график не вписывалась совершенно. Девочка вечно сутулилась, забывала закручивать колпачок на тюбике с зубной пастой «Лесной бальзам». А ее кеды всегда валялись в коридоре внахлест, вместо того чтобы стоять на специальном резиновом коврике.
– Лера, – Нина Павловна стояла у полированной немецкой стенки «Хельга».
В правой руке она сжимала желтую салфетку из микрофибры. Она не повышала голос, но сустав на ее большом пальце побелел от напряжения.
– Подойди.
Лера, путаясь ногами в слишком длинных домашних штанах в клеточку, шаркнула по коридору и остановилась в метре от бабушки.
– Я просила вытереть пыль до завтрака. Ты сказала, что вытерла.
– Я вытерла, – глухо сказала девочка, глядя на свои носки.
– А это, позволь спросить, что? – Нина Павловна ткнула сухим пальцем с ровно подпиленным ногтем под фарфоровую статуэтку балерины с отбитым пальцем. – Ты ее вообще поднимала? Под ней серым налетом пыль. По верхам смахнула, а в углах хоть картошку сажай. Чашки в твоей комнате вечно с коричневыми ободками от заварки. Ты чего молчишь? Кому я это все говорю?
Лера принялась ковырять заусенец на указательном пальце. Тонкая кожица оторвалась, выступила крошечная капелька крови. Девочка быстро сунула палец в рот, продолжая рассматривать геометрические узоры на старом туркменском ковре.
На кухне в это время тихо, с нарастающим шипением закипал старый металлический чайник.
Марина, старшая дочь Нины, сорока двух лет, поспешно сняла его с газовой конфорки. Она приехала в пятницу вечером на своей кредитной «Киа», привезла большой пакет дорогих фермерских сыров, которые мать все равно не ела, предпочитая обычный «Российский».
Марина поправила на талии пояс шелкового халата, скользкого, вечно развязывающегося, купленного зачем-то на зимней распродаже в торговом центре, и переступила с ноги на ногу.
Она смотрела, как в чашке медленно растворяются гранулы «Нескафе».
– Мам, ну чего ты завелась? – сказала Марина, опираясь плечом о дверной косяк.
Голос у нее был монотонный, утренний, слегка охрипший со сна.
– Ну не вытерла и не вытерла. Мелочи жизни. Мы тоже с Игорем по субботам этот паркет натирали, пока поясница не отвалится. Нормально все. Привыкнет.
Нина Павловна плотнее сжала тонкие губы. Мариночка, конечно, заступается, играет в добрую тетю. Но Мариночка сама работает заместителем начальника отдела в банке, у нее ипотека выплачена на пять лет раньше срока, в машине всегда пахнет новым пластиком и дорогим парфюмом. Без ежедневного труда и железной дисциплины такого не бывает.
В прихожей лязгнул замок. Тяжелая металлическая дверь приоткрылась, зацепив нижним краем резиновый коврик. Дед Володя, грузно оседая на пуфик, стянул с ног стоптанные кожаные сандалии.
У него давно началась одышка, и сейчас он громко хрипел, вытирая клетчатым носовым платком блестящий от пота лоб.
От него густо пахло табаком «Ява» и валидолом, таблетку которого он всегда держал под языком, когда ходил в горку от магазина. В правой руке он крепко сжимал скомканный белый полиэтиленовый пакет из супермаркета. На дне пакета проступало влажное, темнеющее пятно.
Услышав из гостиной монотонный, пилящий голос жены, Володя быстро сунул пакет в морозильную камеру старенького, дребезжащего «Атланта». Захлопнул дверцу и долго, тщательно мыл руки под кухонным краном. Он смотрел, как мыльная пена смывает в сток уличную пыль, затем вытер руки о жесткое вафельное полотенце с петухами и шагнул в гостиную.
Нина Павловна как раз заставляла Леру поднять ту балерину.
– Ставь ровно. По центру кружевной салфетки. Господи, глаза бы мои на это не смотрели! Все из рук валится.
Володя прошел к обеденному столу в гостиной. На нем лежала свежая программа телепередач, выровненная строго параллельно краю столешницы. Володя тяжело оперся пальцами о стол.
Накрахмаленная до хруста скатерть под его руками чуть сдвинулась, образовав некрасивую складку.
– Хватит, – сказал он.
У него першило в горле от курева, он глухо откашлялся в кулак и повторил, глядя не на жену, а на отбитый палец фарфоровой статуэтки:
– Хватит гудеть, Нина. Всю плешь проела. Выходной день.
Нина Павловна замерла с поднятой желтой тряпкой. У нее мелко дернулось нижнее веко.
– Ты сдурел на старости лет?! – она возмущенно поправила очки в роговой оправе. – Я ее к порядку приучаю. Мать ее не воспитывает, так хоть я. А то грязью зарастет.
Володя громко шмыгнул носом. Подошел к Лере, отцепил ее побелевшие пальцы от края штанины. Его руки были шершавыми, с въевшимся в трещинки машинным маслом. Он вчера до позднего вечера копался в гараже со старым карбюратором соседской «Нивы».
– Иди на кухню, Лера. Давай. Там в холодильнике в морозилке пакет. Мороженое я купил. В стаканчиках. Доставай и ешь.
Девочка судорожно сглотнула, затравленно посмотрела на бабушку, потом на деда. И, шлепая босыми ногами по натертому паркету, боком юркнула в коридор.
Марина на кухне громко звякнула чайной ложечкой о стенку чашки. Вышла в гостиную, потирая двумя пальцами переносицу.
– Пап, ну чего ты лезешь под руку? Мама права, она вообще ничего не делает по дому. Телефон из рук не выпускает. Разбалуешь девку.
Володя медленно перевел взгляд на дочь. Глаза у него были мутные, с желтоватыми белками и красными прожилками лопнувших сосудов.
– Разбалую, – повторил он, будто пробуя это слово на вкус, перекатывая его на языке.
Он пододвинул к себе стул и тяжело опустился на него. Деревянные ножки скрипнули под весом его тела.
– Порядок у нас, это да. Нина вон шторы стирает каждый первый четверг месяца. Как в аптеке. А ты, Марина... Ты когда в прошлый раз у нас была? На Восьмое марта. Привезла торт этот... «Полет», сухой, крошится весь, в пластиковой коробке. Посидела сорок минут на стуле, в телефон свой все тыкала, вздыхала. «Как давление, мам? Сто сорок на девяносто? Ага, понятно. Пап, ну вы держитесь тут». И уехала.
Он вынул из нагрудного кармана ситцевой рубашки очки в поцарапанном пластиковом футляре, щелкнул кнопкой, достал их и принялся вертеть в руках дужки.
– Игорек вообще на Новый год картинку прислал. Снеговик какой-то моргает. И надпись «С праздничком». Все. Зато выросли, да... Кровать заправляют по линеечке.
Стало очень тихо. Было слышно, как натужно гудит компрессор старого холодильника на кухне, как бьется о стекло лоджии залетевшая с улицы крупная муха.
Марина открыла рот, чтобы ответить, но передумала и закрыла. Она посмотрела на свои руки, на свежий маникюр с нюдовым покрытием. Вспомнила, что тот торт на Восьмое марта покупала в спешке, на автозаправке по пути, лишь бы не заходить в дом с пустыми руками. В горле пересохло, захотелось глотнуть воды, но идти на кухню, где племянница сейчас, наверное, разрывала бумажную обертку пломбира, было почему-то стыдно и неловко.
Нина Павловна стояла посреди гостиной. Желтая салфетка выскользнула из ее пальцев и беззвучно упала на ковер. Она перевела взгляд с напряженного лица мужа на стенку «Хельга», потом на корешки книг, которые она тщательно протирала от пыли каждую пятницу на протяжении тридцати лет.
Ровные ряды собраний сочинений Дюма и Пикуля, темно-красные, с золотым тиснением. Никто их не открывал с девяносто восьмого года.
Она вдруг почувствовала, как туго сидит на шее воротник платья. Потянулась к верхней пуговице, чтобы расстегнуть. Пальцы не слушались, соскальзывали с гладкой пластмассы. Пуговица наконец выскользнула из петли. В груди, где-то за ребрами, там, где обычно ровно, как часовой механизм, билось сердце, что-то противно заныло, потянуло, как суставы перед затяжными дождями.
Она медленно опустилась на край дивана, не оглядываясь и не заботясь о том, что помнет идеально натянутое гобеленовое покрывало.
– Мам? – Марина сделала один неуверенный шаг вперед.
Нина Павловна обхватила себя руками за плечи. Она начала раскачиваться взад-вперед, мелко, часто. В горле стоял жесткий, сухой комок, отдающий горечью вчерашнего крепкого чая. Она нащупала в правом кармане платья начатый блистер валидола, погладила фольгу большим пальцем, но доставать не стала.
Слезы просто потекли по ее лицу, прокладывая влажные, щекочущие дорожки по слою компактной пудры «Балет», которую она по привычке нанесла с утра. Она не всхлипывала и не причитала, просто смотрела в одну точку на полу, где край ковра чуть загнулся, обнажая выцветший паркет.
Она терла мокрые глаза тыльной стороной ладони, размазывая слезы так, как это делают обиженные маленькие дети в песочнице.
– Иди, Марин, – сипло, с трудом проталкивая слова, сказала она. – Иди собирай сумку. Выезжай сейчас. Пробки скоро начнутся на выезде из города, дачники поедут.
Утро воскресенья началось не с привычного грохота эмалированных кастрюль и лязга посудной сушилки. Лера проснулась от того, что за открытым окном громко, с лязгом, просигналила машина мусоровоза, забирающая баки из двора. На квадратных электронных часах со светящимися салатовыми цифрами было 09:15.
Девочка резко подскочила на кровати, запутавшись ногой в пододеяльнике. На стуле валялись небрежно брошенные со вчерашнего вечера джинсы и футболка.
В животе неприятно похолодело: бабушка не терпела, когда кто-то в доме спал дольше восьми часов утра, называя это «пролеживанием жизни».
Лера натянула шорты и, стараясь не наступать на знакомую скрипучую половицу у двери, осторожно выглянула в коридор. Двери в маленькую комнату, где спала тетя Марина, были открыты настежь, постель там лежала нетронутой, тетя уехала еще накануне вечером. Лера слышала сквозь дрему, как щелкнул замок входной двери.
На кухне тихо, почти неразборчиво бормотало радио «Маяк», настроенное на старом приемнике. Лера на цыпочках подошла к дверному проему и заглянула внутрь.
Нина Павловна сидела за обеденным столом, сильно ссутулившись. На ней не было привычного глухого платья, она сидела в старом, выцветшем от стирок байковом халате в сине-белую клетку, который обычно доставала только глубокой осенью, до включения отопления. Волосы, которые она всегда стягивала в тугой, гладкий узел на затылке, сейчас были распущены и неаккуратно топорщились на плечах.
Перед ней стояла чашка, по краям которой осел темный коричневый налет от вчерашней заварки. Она смотрела в окно, на то, как дворник в оранжевой жилетке лениво метет асфальт метлой из прутьев.
Лера неловко переступила с ноги на ногу и задела плечом косяк. Бабушка медленно повернула голову. У нее были красные, припухшие веки и глубокая складка между бровей.
– Проснулась? – спросила Нина Павловна, голос ее был тусклым, скрипучим, будто заржавевшим.
– Я... Я сейчас уберу в своей комнате, честно, – быстро забормотала Лера, пятясь назад в коридор. – И постель заправлю.
– Сядь, – Нина Павловна коротко кивнула на табуретку напротив себя.
Она поднялась со стула, шаркая стоптанными тапками по линолеуму, подошла к «Атланту» и с усилием потянула на себя дверцу морозилки. Достала оттуда белый магазинный пакет. Вытащила два бумажных стаканчика с пломбиром. Один был помят сбоку, и из него выглядывала замерзшая белая масса.
Нина Павловна положила их в глубокие суповые тарелки с синей каемочкой, чтобы растаявшее мороженое не капало на чистую клеенку, и поставила одну тарелку перед внучкой.
– Ешь, пока не потекло совсем, – сказала она.
Девочка нерешительно взяла алюминиевую десертную ложку. Осторожно ковырнула твердый, покрытый изморозью белый пломбир.
Из коридора донеслись тяжелые шаги Володи. Он вошел на кухню, почесывая покрытую седой щетиной щеку, посмотрел на стол, на тарелки с мороженым. Ничего не сказал, не стал шутить. Просто достал из навесного буфета банку с растворимым кофе, щелкнул крышкой и стал сыпать коричневый порошок в кружку с отбитой ручкой.
Нина Павловна отломила кусок размякшей вафли. Жевала она медленно, задумчиво. На столе рядом с ее тарелкой лежал забытый чек из продуктового, а рядом – пустой блистер от валидола.
– Лера, – Нина Павловна смотрела на то, как медленно тает густая белая капля на краю суповой тарелки. – А у тебя в классе... Ну, в школе... с кем ты сидишь за партой? С девочкой какой-то или с мальчиком?
Лера перестала жевать. Испуганно посмотрела на бабушку, ожидая подвоха. У Нины Павловны над верхней губой выступила мелкая испарина.
– С Катькой, – неуверенно, тихо ответила Лера. – Со Смирновой. Она мне списывать дает математику иногда. Когда я дроби не понимаю.
Нина Павловна кивнула. Она не стала читать привычную лекцию о том, что списывать – это стыдно, что это путь в дворники, что в их время за такое ставили двойку в четверти. Она просто взяла свою чашку с остывшим, помутневшим чаем и сделала маленький глоток.
Потом посмотрела на свои пальцы, суставы на них были сильно увеличены из-за артрита, кожа сухая, в мелкую сеточку морщин.
– С Катькой... – повторила она глухо. – Понятно. Вкусно тебе?
– Вкусно, – Лера вытерла сладкую каплю, побежавшую по подбородку.
Настенные часы над холодильником громко, ритмично тикали, отмеряя секунды. Нина Павловна смотрела на внучку, на то, как она болтает ногой под столом, и ей вдруг сильно захотелось дотронуться до ее растрепанной, торчащей во все стороны макушки.
Но она не стала этого делать, она просто молча подвинула к тарелке Леры картонную салфетницу. автор Даяна Мед