Двадцать два года за реверсом, и я думал, меня уже ничем не проймешь. Проняло двумя медвежатами, которые несколько суток не отходили от неподвижной матери.
Но по порядку.
Ночная смена в мае – это когда лес еще не затянулся листвой до конца, ветки торчат, и от полотна тянет сыростью, которую не прогревает даже солнце. Только фара, шпалы и мерный гул рельсов, от которого вибрирует кресло под тобой. Участок наш из Волочка через тверские леса: перегон глухой, станции одна от другой через тридцать километров, между ними ни деревни, ни полустанка, только просеки и болотины.
Аркадий, помощник, сидел справа и крутил в пальцах зажигалку, хотя бросил год назад. Парень длинный, угловатый, руки у него такие, что кажется – ему бы бревна ворочать, а не приборы в кабине щелкать.
Пуховик натянул, хотя в кабине тепло, он в нем как в раковине, ему так спокойнее.
– Палыч, а весной часто звери выходят? – поинтересовался он, просто чтобы не молчать.
– Бывает, – буркнул я. – После берлоги они шальные, прут напролом.
Он щелкнул зажигалкой, погасил, щелкнул снова.
Я потом сто раз прокрутил в голове эту минуту. Можно было затормозить? Состав весом в четыре тысячи тонн при скорости шестьдесят имеет тормозной путь под полкилометра. А медведица появилась в луче фары за сто пятьдесят.
Она стояла на путях, крупная, бурая, еще не отъевшаяся после берлоги, ребра торчали даже в свете прожектора. Стояла и не двигалась, будто ждала чего-то или не понимала, что это на нее летит.
Я вдавил тормоз, Аркадий вцепился в поручень обеими руками и вжался спиной в кресло. Заскрежетало, запахло горелыми колодками, и состав взвыл так, что уши заложило.
Удар был глухой. Не лязг, не грохот, а короткий тупой звук, как будто бревно упало в мокрую землю. Потом стало тихо, только колеса стучали, стучали, а состав катился еще метров триста, прежде чем встать.
Аркадий повернулся ко мне, лицо белое, пальцы на поручне.
– Медведь? – выдохнул.
– Медведица, – поправил я, сам не зная, откуда такая уверенность.
Потом взял рацию и доложил дежурному: сто шестой километр, столкновение с дикой фауной, повреждений подвижного состава нет. Говорил, а голос шел откуда-то со стороны, будто не я, а кто-то другой.
Мы дошли до конца перегона, сдали смену. Я задымил у ограждения. Ноги были ватные, я стоял, привалившись к столбику, потому что весь этот состав минуту назад прошел через живое существо.
А я сидел за реверсом и ничего не мог с этим сделать.
***
Дома сидел на кухне и колол грецкие орехи. Миска, половинки скорлупы на газете, молоточек – еще бабушкин, деревянная ручка, отполированная до блеска. Колол, чтобы руки были заняты. Скорлупа пахла горько и пыльно, и в этом запахе было что-то успокоительное, привычное.
Первую ночь я не спал вообще. Вторую заснул под утро и тут же вскинулся, потому что в голове снова прокрутилось: луч фары, бурая спина, ребра. Третью ночь опять сидел с орехами. А дальше пошло иначе.
На четвертое утро пришел к депо, а путеец Сорокин, мужик немногословный, двадцать лет обходит свой участок, остановил меня у крыльца.
– Андрей Палыч, там у туши двое маленьких сидят, – проговорил, не глядя в глаза. – Медвежата, не уходят третий день.
Я переспросил – какие, большие? Сорокин пожал плечами: темненькие, мелкие совсем. Значит, весенний помет. Месяца три, может, четыре, без матери им никуда.
Я не сентиментальный. Двадцать два года на перегоне, видел и лосей на полотне, и собак, и однажды корову, которая вышла из тумана, как привидение. Но тут зацепило. Может, потому что третьи сутки. Может, потому что это из-за меня они остались одни.
Не специально, не по злобе, но какая разница, если результат один.
Вернулся к сто шестому на дрезине. Аркадий напросился, хотя не звал.
– Может, ушли уже? – выдавил он, когда дрезина застучала по стыкам.
– Может, – кивнул я, хотя не верил.
Перегон выглядел как всегда: рельсы, насыпь, елки по обе стороны. Небо серое, низкое, майское, и от леса несло чем-то свежим, дерзким, диким.
***
Их мы увидели с насыпи. Тушу уже раздуло, и запах стоял тяжелый, его несло по ветру метров за пятьдесят. Медведица лежала у подножия насыпи, куда откатилась от удара. А рядом двое.
Старший был темнее, крупнее. Сидел, привалившись к боку матери, и время от времени трогал ее лапой, осторожно, коротко, будто проверял. Младший, мельче и светлее, с мордочкой, которая казалась слишком большой для маленького тела, жался к брату и скулил тонко, на одной ноте, как котенок.
Они просто сидели. Старший, когда мы зашуршали щебнем, поднял голову и посмотрел. Не злобно и не испуганно. Просто не понимал, почему мать не встает.
Аркадий сглотнул так, что я услышал.
– Палыч, их же забрать надо, – прошептал он. – Нельзя так оставлять.
– Знаю. Пошли к Сергеичу.
***
Данила Сергеич, начальник нашего участка, сидел в дежурке за столом, на котором всегда был полный порядок, карандаши в стакане, журнал, телефон справа. Над ним гудела лампа, желтая, тусклая, пахло застарелым табаком, хотя дымить тут запрещали.
Плотный, невысокий, с прилизанными редкими волосами, в жилетке поверх форменной рубашки, он слушал, то и дело поглядывал на часы.
Когда я закончил, он резко выдохнул:
– Сто шестой километр, двенадцатый пикет, акт столкновения оформлен, копия в управление ушла, – начал перечислять он. – По санитарному регламенту тушу необходимо утилизировать в течение пяти рабочих дней, подрядчик уведомлен. Медвежата – не объект ответственности дирекции инфраструктуры.
Говорил нехотя, как человек, которого оторвали от дела ради ерунды. Стал вспоминать даты, когда последний раз была утилизация, какой подрядчик, какой номер договора. Ненужные мелкие детали, которыми он пересыпал каждую фразу.
И я видел, что делает это не для точности, а чтобы за цифрами не нужно было отвечать на простой вопрос.
– Даниил Сергеич, – перебил я. – Я не про акт. Медвежата не выживут.
Он откинулся на спинку, и стул под ним скрипнул.
– Андрей, ну какие медвежата. Дикие звери. Это не наше.
Аркадий стоял у двери, переступил с ноги на ногу
.
– Даниил Сергеич, а если они не уйдут? – пробормотал он – Ну, через неделю?
– Уйдут, – отрезал Сергеич.
Он еще говорил что-то про компетенции и функционал, но я уже не слушал. Смотрел на его часы, на журнал, на ровные карандаши. Ничего он делать не будет, не из злости, а просто потому что так проще.
***
Телефон центра я нашел сам. Когда-то слышал, что в Торопецком районе в глухом углу области есть люди, которые подбирают медвежат-сирот. Выкармливают, учат кормиться и потом выпускают. Позвонил из дому.
Трубку сняли не сразу.
– Медвежата-сироты, четвертые сутки у туши, – проговорил я, и сам удивился, как спокойно это прозвучало.
Мужчина на том конце переспросил, какой возраст, далеко ли от дороги, есть ли подъезд.
– Дрезиной до места, дальше триста метров по насыпи.
– Выезжаем, – бросил он.
Приехал к вечеру на уазике, забрызганном глиной по самые стекла. Немолодой, сухой, в брезентовой куртке, с руками, которые двигались медленно и точно. Представился коротко, имя я не запомнил.
Мы стояли у насыпи втроем – я, Аркадий и он. Внизу, у того, что осталось от медведицы, сидели двое. Запах стоял такой, что Аркадий дышал ртом, отвернувшись.
Егерь потер лоб ладонью, медленно, как будто стирал что-то. Помолчал.
– Четвертые сутки, – тихо обронил он. – Крепкие ребята.
– Выживут? – выдохнул я.
– Должны, возраст хороший, – кивнул он. – Надо брать.
Он достал из уазика два мешка из плотной ткани и толстые перчатки до локтей.
– Старшего первым, – скомандовал негромко. – Младший без него не побежит. Обходим снизу, по кустам, отсекаем от туши. Главное, не загнать в лес, там уже не найдем.
У меня есть старая травма, повредил колено лет десять назад, когда спрыгнул с подножки неудачно, с тех пор хромаю, особенно по неровной земле. Насыпь – это щебень, камни, уклон. Каждый шаг отдавался в колено, я оступился дважды и второй раз чуть не полетел вниз.
Но лез.
Аркадий шел впереди, длинный, нескладный, в своем пуховике, руки его, большие и грубые, тряслись. Но шел, не оглядывался на дежурку, где Данила Сергеич заполнял журнал ровным почерком.
Старший нас заметил первым. Привстал, оскалился мелкими, молочными еще зубами, и зарычал. Звук вышел тонкий, сиплый, совсем не страшный: не рык, а скорее хрип, надорванный, как у щенка, который лает уже третий день и сорвал голос. Младший заскулил и спрятался за брата.
Я присел на корточки. Поднял с земли мелкий камешек, повертел в пальцах, положил обратно.
Наклонился, подобрал пустоту, выпрямился, руки делали что-то сами, бессмысленные пустые движения, пока голова пыталась вместить простую вещь. Вот они, живые, маленькие, четвертые сутки без еды и воды, и они все еще здесь, потому что не знают, что мать уже не встанет.
Егерь обошел справа, бесшумно. Махнул рукой – пора.
Аркадий двинулся слева, раскинул руки и стал оттеснять медвежонка от туши. Старший метнулся в сторону, но егерь оказался быстрее. Мешок лег точно, без рывка, и через секунду медвежонок затих внутри, только шевелился и сопел.
Младший не побежал. Он прижался к земле, к тому месту, где лежала мать, и заплакал так, что у меня перехватило дыхание. Аркадий опустился на колени и накрыл его мешком, аккуратно, обеими руками, как ребенка одеялом.
– Прости, малыш… Прости… – сдавленно прошептал он.
К горлу подступил ком.
***
Их увезли в тот же вечер. Уазик уехал по грунтовке, подпрыгивая на корнях, из кузова доносилось тихое поскуливание – уже не отчаянное, а сонное, ровное, как у щенков, которых укачало в дороге.
Егерь перед отъездом пожал мне руку.
– Выходим, покормим, приучим к лесу. Через год выпустим, – произнес буднично, как о работе, которую делал сотни раз.
Я молча кивнул.
Если это справедливость, то кривая. Мать вышла на пути и осталась там, а я вел состав, и ни она, ни я ничего не могли изменить. А медвежата будут жить, потому что путеец Сорокин не поленился доложить, а я не поленился позвонить. Вся справедливость в том, что кто-то не поленился. Негусто.
Вечером я сидел на кухне. Те же орехи, та же миска, тот же молоточек с отполированной ручкой. Колол и впервые за четыре ночи не думал про луч фары и бурую спину.
Думал про то, как старший медвежонок трогал мать лапой, осторожно, коротко, будто проверял. И про то, как младший прижимался к земле.
В доме было тихо. Но как-то… хорошо.
Аркадий говорит, что надо бы съездить, проведать их. Может, привезти чего надо. Человек он молодой, впечатлило его все это. Да я и сам думаю, может, правда съездить?