В дверь звонили коротко, рывками: тот, кто стоял за дверью, до кнопки доставал только в прыжке. Я поплелась к двери. Три месяца никому не открывала, никого видеть не хотела, а вот Сережке открываю.
Скоро мы сидели во дворе на лавке у второго подъезда, Сережка лениво пинал камешек, пес Барсик лежал рядом с ним в тени и во сне перебирал лапами. Сережке теперь шесть. Осенью в школу, и он уже сообщил мне, что рюкзак у него будет с собакой, потому что рюкзаки с машинками – для маленьких.
И я подумала: еще несколько месяцев назад я бы не поверила, что я вообще выйду из подъезда.
***
Расскажу все по порядку, не для жалости, упаси бог. Просто надоело называть то, что со мной было, «трудным периодом». Это было страшное горе, пора это признать.
С Сашей мы прожили двадцать три года, а на двадцать четвертый он ушел к коллеге моложе меня на одиннадцать лет. Извинился вроде как:
- Ты пойми, это же настоящая любовь... – начал и не закончил.
Он вообще редко заканчивал фразы, мой бывший муж. У меня даже появилась привычка договаривать за него, но в тот вечер я не знала, что сказать.
Пока он собирал сумку, я стояла на кухне и считала магниты на холодильнике. Восемь штук. Анапа, Псков, два одинаковых из Кисловодска. Я даже не повернулась, когда за мужем закрылась дверь.
А потом я легла. Не фигурально, а буквально. Детей у нас не случилось, и некому было удержать меня от падения в черное отчаяние.
Из цветочного павильона у рынка, где я отработала одиннадцать лет, уволилась через неделю. Хозяйка повздыхала, сунула мне коробку конфет и велела:
- Отлежишься – приходи.
И я кивнула. Я тогда на все кивала, хотя даже не слышала, что мне говорят.
Три месяца уложились в один день, серый и длинный. Я перестала отличать вторник от субботы. Еду заказывала к двери и ждала в прихожей, пока курьер протопает вниз, и только тогда открывала. Спала до обеда, потому что засыпала под утро. Голову мыла, когда вспоминала, а вспоминала редко.
Мать звонила по воскресеньям, и я бодро врала ей, что все хорошо, что записалась в бассейн. В какой бассейн, господи. Да я до мусоропровода не доходила, пакеты копились на балконе.
В квартире завелся запах лежалого жилья, как в купе, где долго ехали и не открывали окно. Сама я его не чувствовала. Почувствовала позже, когда впервые распахнула обе створки разом.
На подоконнике стояли мои орхидеи, пять горшков. И я, флорист с одиннадцатилетним стажем, смотрела, как они засыхают, и не поливала. Кстати, вот это и было самое честное в моей тогдашней жизни: хоть кто-то не притворялся, что все в порядке.
***
Звонок раздался в конце апреля, в четверг. Помню, что в четверг, потому что по четвергам приезжала доставка, и в тот день курьер уже приходил.
Звонили коротко, с паузами, и еще в дверь что-то скреблось. Я подошла на цыпочках, глянула в глазок. На площадке стоял сосед с третьего этажа: мальчишка лет пяти, я его встречала раньше, до всего. Очки в толстой оправе сидят на носу криво, наверное, потому что он подпрыгивал: дотягивался до кнопки, коротко нажимал, падал и снова подпрыгивал.
Я открыла.
– Барсик, – показал пальцем мальчик. – Застрял. Помогите, пожалуйста!
У перил крутился рыжий пес, лохматый, с седой мордой, одно ухо торчком. Поводок он намотал на стойку так, что узел было пальцем не поддеть, и теперь хрипел и таращился на нас обоих.
Я присела и легко распутала поводок. Одиннадцать лет вязать букеты – это вам не шутки, в узлах я понимаю. Пес ткнулся мне в ладонь мокрым носом и завилял сразу всем телом.
– Барсик? – переспросила я. – Это же кошачье имя.
Мальчик посмотрел на меня сквозь очки, очень серьезно.
– Он привык.
И я улыбнулась. Стояла на лестничной клетке в растянутой жилетке, с немытой головой, и улыбалась. Первый раз с ухода мужа, между прочим.
***
Через два дня мальчик позвонил снова, опять подпрыгивая, чтобы дотянуться до звонка.
– Выведите нас, – потребовал он. – Во двор.
Слова он ронял скупо, будто их выдавали по карточкам: мама на работе до вечера, из садика его забирает баба Валя с первого этажа.
– А баба Валя с Барсиком не ходит, – объяснил он. – У нее колени больные, ей тяжело.
Пес терпел до маминого прихода, а иногда не дотерпевал.
– А я один во двор не могу ходить, – закончил он. – Потому что нельзя.
Это «нельзя» он произнес с таким уважением, что отказать было невозможно.
Я согласилась пойти с ними на десять минут. Пошла переодеваться и поймала себя на том, что ищу чистую кофту и расчесываюсь перед зеркалом. Перед кем красоваться? Перед пятилетним кавалером и дворнягой? А вот поди ж ты.
Во дворе пахло тополиными почками, у соседнего подъезда красили лавку к майским праздникам. Ноги были ватные, и я держалась за поводок, как за перила. Десять минут превратились в сорок.
Назавтра мы гуляли опять, и послезавтра тоже. Я стала мыть голову с утра: не когда вспомню, а каждый день, потому что в четыре Сережку приводили из садика, а в полпятого он звонил в мою дверь. Сам того не зная, этот человек выдал мне расписание. А расписание, скажу я вам, держит на плаву получше всяких умных слов про смысл жизни.
***
В середине мая он принес мне одуванчик. Стебель перегнулся, желтая голова висела.
– Нога сломалась, – объявил Сережка. – Полечите. Вы цветочница, мама сказала.
Я хотела объяснить про сорванные цветы, про то, что обратно не прирастает, но посмотрела на него и не стала. Принесла из дома стакан, моток тейп-ленты и тонкую флористическую проволоку: все это месяцами провалялось в ящике, как чужое. И наложила одуванчику шину по всем правилам, как гербере в свадебном букете.
Сережка наблюдал, открыв рот.
В тот вечер я полила орхидеи. Четыре спасать было поздно, пятую я обрезала, пересадила и переставила поближе к стеклу. Руки делали все сами: соскучились по работе.
***
С Тоней, Сережкиной мамой, мы познакомились в конце мая. Она поднялась ко мне, невысокая, плотная, светлые волосы по плечам, водолазка в обтяжку, по-спортивному. И не зря по-спортивному. Тоня оказалась тренером по художественной гимнастике, из спортшколы через дорогу от рынка.
– Вы извините, что он к вам повадился, – выпалила она с порога и заправила прядь за ухо. – Я ему запрещала трезвонить в чужие двери. Если мешает – гоните.
– Не гоните, – высунулся Сережка из-за ее спины. – С кем мы с Барсиком гулять будем?
Меня позвали на чай. Я шла и волновалась, как на собеседование. В кухне у Тони было тесно и весело: на холодильнике медали на лентах, на шкафу грамоты в файликах, на полу сушилка с детскими футболками, на подоконнике рассада в обрезанных молочных пакетах, а в углу миска с надписью «КОТ». Я спросила, почему «кот», если собака.
– Это к Барсику комплект, – отмахнулась Тоня. – Шутка одна. Старая.
Сережка возил пса по полу, обнимал за шею и вдруг выдал, спокойно, не отрываясь от Барсика:
– Это папина собака. Папа уехал, а Барсик остался.
Я так и не донесла до рта Тонину кружку. Чай в ней остыл, а я все держала и держала. Тоня поднялась, загремела чем-то у плиты спиной к нам. Потом обернулась с веселым лицом и быстро-быстро заговорила про садик, про осень, про подготовительные занятия.
Уже в дверях, провожая, она вдруг обронила:
– Сережка у меня вообще-то молчун. Вы не думайте, что он всегда такой. Просто... Вы ему нравитесь, наверное.
***
А в начале июня пришел Саша. Позвонил накануне, предупредил: заберу инструменты из кладовки, с зимы руки не доходили. Я полдня протирала в прихожей пыль и сама себя за это ненавидела.
Он явился в яркой кофте, горчичной, на молнии. Я таких ему не покупала никогда: он всю жизнь любил темное, немаркое. Стоял в прихожей, хрустел пальцами, не знал, куда деть глаза.
– Ты это… выглядишь... – выдавил он. – Лучше выглядишь.
Я вынесла ему ящик с инструментами, удочки и насос. Он потоптался.
– Ты пойми, я ж не хотел, чтобы вот так…
– Саш, – перебила я. – Иди, пока руки не устали барахло держать.
Когда он ушел, я думала, что переживу его визит спокойно. Не пережила. Накрыло к вечеру, и ведь из-за кофты, что ли. Двадцать три года я знала про этого человека все, до размера носков. А теперь его одевает другая женщина, и одевает вон как, весело.
Я снова легла. Телефон перевернула экраном вниз, шторы задернула наглухо, посуда опять копилась в раковине. Двое суток я не подходила к двери, и на звонки с прыжка тоже. Слышала: Сережка звонит, потом скребется Барсик, потом становилось тихо.
На третий день звонка не было. Был стук, слабый, кулачком. И молчание под дверью, долгое, минут на десять.
Вот это молчание меня и подняло. Если бы Сережка кричал, канючил – лежала бы дальше, честное слово. А он молчал и ждал. Я открыла. Сережка стоял, прижав к груди поводок, и смотрел исподлобья сквозь свои боевые очки.
– Вы заболели, – сказал он. Не спросил – поставил диагноз.
– Выздоровела, – ответила я.
И это была правда. При виде этого мальчишки и смешного пса, которые смотрели на меня с одинаковым выражением, мне почему-то сало легче.
***
Про главное я узнала в июне, на той самой лавке у второго подъезда. Сережка с Барсиком носились по двору, а Тоня после смены присела рядом и вытянула гудящие ноги.
– Я вам сказать хотела, – начала она и замолчала. Прядь за ухо, еще раз прядь, хотя та никуда не девалась. – Вы только не пугайтесь. Сережа, когда отец уехал, говорить перестал. Почти совсем. В садике молчит, дома молчит, разве что скажет «да», «нет», головой кивнет. Я его к неврологу, к логопеду водила – разводят руками. Стресс, говорят, ждите, сам заговорит А как ждать? Чего ждать?
Я слушала и не понимала, о ком она. Сережка – молчит? Сережка, который вчера полчаса объяснял мне, чем самосвал отличается от грузовика, потому что у самосвала кузов кланяется?
– А весной слышу: он на площадке с кем-то разговаривает. Выглядываю – с вами болтает. И говорит, говорит… Я неделю за вами в окно подглядывала. – Тоня усмехнулась и отвернулась к тополям. – Про вас он трещит без умолку. Тетя Зоя то, тетя Зоя се. Воспитательница уже спрашивает, что у вас за тетя Зоя такая.
Я сидела столбом и моргала. Хотела что-то ответить и не нашлась.
Целый год я считала, что меня спас сосед. Пятилетний, в очках, с собакой. Удобная история, красивая, я ее почти отрепетировала. А выходило, что мы тащили друг друга разом, и ни один не догадывался об этом. Мальчик молчал со всем миром и разговаривал только со мной. Я пряталась от всего мира, а ему открылась.
– А Барсика, – Тоня кивнула на пса, – муж так назвал. У него в детстве кот был Барсик, ну он и пошутил: пускай теперь пес будет. Сережа это имя менять никому не дает.
Кошачье имя, поводок на перилах, вовремя подвернувшаяся соседская дверь. Из такой вот ерунды, оказывается, и получается спасение. А мы все ждем какого-то большого события и красивых слов. А спасение иногда в малом.
***
В июле я вернулась в павильон. Хозяйка ахнула, обняла и, не сходя с места, поставила меня в смену: у нее как раз горели сроки, к свадьбе было нужно сорок бутоньерок. Руки вспомнили все за час.
Теперь по утрам я еду две остановки на троллейбусе в сторону рынка, а вечерами, если сухо, возвращаюсь пешком вдоль тополей. В полпятого мне звонят в дверь, уже без прыжка: Сережка подрос, и теперь дотягивается до звонка, встав на цыпочки. Тоня по выходным присылает ко мне своих девчонок-гимнасток за букетами для судей.
Пятая орхидея, та, что я обрезала, в марте выпустила стрелку, к маю зацвела, белым. Я ей объявила вслух:
- Ну, мать, обе мы с тобой живучие.
А вчера мы с Сережкой сеяли бархатцы на лысой клумбе под окнами. Он чертил совком бороздки и руководил. Барсик рыл рядом собственную клумбу. Земля была теплая, пахла вчерашним дождем, и весенним воздухом так легко дышалось.
Зацветут ли бархатцы, посмотрим. Сережка говорит: зацветут, потому что мы очень старались, а если стараешься, то все получится. Я ему верю.