Антонина Сергеевна всегда потирала ладони перед тем, как сказать гадость. Я это заметила в первый же наш Новый год, когда несла к ней свой «Наполеон».
Глеб работал на заводе, а его мать ходила на тот же завод в лабораторию. Стучала каблуками по цеховому коридору, носила химзавивку мелкими кольцами и обновляла ее каждый месяц, ни разу за всю жизнь не пропустила. Тонкая, гибкая, с чуть запрокинутой головой, она и к семидесяти не потеряла фигуру и при каждом удобном случае об этом напоминала.
Рядом с ней я чувствовала себя буфетом, который зачем-то привезли в бальный зал.
Каждый праздник мы сидели за ее столом. Ее скатерть, цветастая, с бахромой, вытертой до ниток. Одинаковые гостевые тапки у порога. И этот жест: ладони одна о другую, будто грела руки перед камином.
А потом она выдавала:
– Ну что ж...
После «ну что ж...» мне всегда прилетало.
***
В тот первый Новый год я готовилась, как к экзамену. «Наполеон» пекла дважды, с первого раза не вышло, коржи были бледные. Перепекла. Коржи вышли золотистые, крем загустел как надо, и я простояла над ним полночи, промазывая каждый слой, выравнивая бока ножом, обсыпая крошкой.
Руки пахли ванилью и маслом. На работе я этими руками кормила полгорода: свадебные торты, юбилейные, на выпускные. И ни разу никто не пожаловался.
Антонина Сергеевна попробовала. Положила кусочек в рот, пожевала медленно, с закрытыми глазами, будто дегустатор на конкурсе. Потерла ладони.
– Ну что ж, – начала она, и Глеб рядом со мной дернул ремень на брюках, как делал всегда, когда нервничал. – Пересахарила. Крем жидкий. Мать моя делала «Наполеон», так он через сутки хрустел. А тут... Ну, бывает.
Я хотела было возразить, что крем по ГОСТу, что коржи правильные, что на работе за этот торт очередь стоит. Но промолчала. Новый год, первый совместный, зачем портить.
Антонина Сергеевна отодвинула блюдце с моим куском, поднялась, принесла из кухни вазочку с магазинным печеньем и поставила на середину стола.
– Вот, – она сдвинула мой торт на край. – Для тех, кто хочет нормального.
Глеб ел печенье.
Я забрала «Наполеон» и пожала плечами:
– Ладно, на работу отнесу. Там оценят.
Антонина Сергеевна подняла брови, но говорить ничего не стала, и праздник потек дальше: салаты, телевизор, бой курантов.
На работе торт слопали за один присест. Дома я об этом никому не рассказала.
***
На семидесятилетний юбилей свекрови я принесла салат с красной рыбой, слоеный, аккуратный, украшенный веточками укропа. К тому времени нашей дочке Еве было уже тринадцать, она сидела за общим столом и смотрела на всех с такой серьезностью, что взрослым становилось как-то неуютно.
В гости к свекрови пришли ее подруга Валентина, такая же тонкая и прямая, как сама хозяйка, только без химзавивки, и племянница, тихая, всегда на все согласная. Антонина Сергеевна сидела во главе стола, именинница, хозяйка, верховный судья.
Салат мой попробовали, Валентина кивнула:
– Вкусно.
Антонина Сергеевна потерла ладони.
– Ну что ж, – произнесла она, глядя не на меня, а на Валентину, как будто говорила о ком-то третьем. – Диана у нас хоть и профи вроде как, а готовить так и не научилась. Я давала рецепт своего «Оливье» – не освоила. Рыбу солит, как на фабрике. Ну, что поделать. Не каждому дано.
Валентина согласно покивала. Племянница принялась увлеченно разглядывать скатерть, но Антонина Сергеевна не закончила. Она повернулась ко мне, теперь уже прямо, с этой своей ласковой интонацией, от которой хотелось встать и уйти:
– И похудеть бы тебе, Дианочка. Я в твои годы за собой следила. Фигура – это визитная карточка женщины.
Лицо мое горело от скул до ушей. Я не встала, не повысила тон, просто проговорила:
– Антонина Сергеевна, мои торты в Иванове берут на свадьбы и на юбилеи. Возврата не было. Ни разу.
Антонина Сергеевна поджала губы, потерла ладони, но в этот раз промолчала. Валентина перевела тему на рассаду.
В машине муж буркнул:
– Зачем мать обидела?
Я хотела было напомнить, что она, вообще-то, первая начала, но не стала.
Зато заговорила Ева.
– Мам, – начала она, – а почему ты всегда молчишь, когда бабушка так говорит? Она же просто самоутверждается за твой счет!
Глеб сердито зыркнул на дочь, Ева подарила ему дерзкий взгляд.
– Мама вкусно готовит, – усмехнулась она. – Правда же, папа? И выглядит она хорошо. Правда?
– Ева, все, – буркнул он и завел машину.
В ту ночь слова Евы крутились по кругу, как тесто в тестомесе, почему молчишь, почему молчишь, почему… Я прекрасно знала почему. Чтобы не было скандала, худой мир лучше ссоры. Правда же?
***
Следующий Новый год был уже не за горами, и я впервые подумала, а может, не ходить к свекрови? Но пошла, конечно. Но торт не понесла, снова пришла только с салатом.
Антонина Сергеевна открыла дверь, оглядела меня с ног до головы, потом Еву, потом Глеба. Посмотрела на мои пустые руки.
– Даже торт не принесла, – бросила она. – Ну ладно. Проходите.
За столом были только мы, в этот раз без гостей. Антонина Сергеевна, Глеб, я и Ева.
Начала Антонина Сергеевна с салата:
– Рыба пересолена. Ну, я уже не удивляюсь.
Потом перешла на Еву:
– Девочку совсем распустила. Ни здрасьте, ни спасибо. Сидит, молчит, в телефон утыкается. Это же надо – при бабушке.
Ева убрала телефон в карман. Не огрызнулась, просто убрала, и все. Антонина Сергеевна потерла ладони. Медленно, тщательно, как перед операцией.
– Ну что ж, – протянула она. – Давно хотела сказать. Если бы ты, Глеб, тогда на Юле женился, на нормальной девочке, из хорошей семьи, дети у тебя бы другие были. Культурные. Воспитанные. А так – ну, что выросло, то выросло.
Глеб опустил взгляд, Ева вспыхнула, но промолчала. И вот тут что-то вытолкнуло меня из-за стола. Я встала и посмотрела на свекровь сверху вниз – мне это было нетрудно, рост позволял – и негромко проговорила:
– Мне вас жаль.
Антонина Сергеевна открыла рот, но ничего не произнесла. Впервые за все эти годы я видела, как она не знает, что ей говорить. Слегка запрокинутая голова опустилась, и из-под химзавивки мелкими кольцами на меня смотрела растерянная пожилая женщина.
Я кивнула Еве и встала из-за стола. Дочь последовала в прихожую за мной.
– Куда вы? – долетел до меня голос Глеба.
– Домой, – отозвалась я. – Ты с нами?
Он промолчал. Мы вышли и направились к остановке, во дворе нас нагнал Глеб.
– Поехали, – буркнул он.
И мы сели в машину.
***
Что ж, этот Новый год мы в итоге отмечали только втроем. Он вышел спонтанным, но веселым.
И следующие праздники мы тоже отмечали втроем. На свекровины дни рождения Глеб ездит к ней, конечно, но один, без нас. И ездит неохотно, потому что ее критика обрушилась теперь на него.
Я не жалею о том, что произнесла тогда за праздничным столом.