Муж с самого утра был не в духе. Я тихо спросила, закрывая сумку:
— Коленька, что опять не так?
Муж сверкнул глазами и бросил:
— Просил же – не пой при мне. Знаешь же – не люблю это дело. И так не выспался…
Я прикусила язык и нагнулась, чтобы надеть туфли. Честно, я и так старалась лишний раз не раздражать мужа пением, позволяя себе это только в его отсутствие, но даже еле слышное мурлыканье под нос выводило Колю из себя.
— Ты готов? – я выпрямилась, изо всех сил делая вид, что меня ничуть не задела колкость мужа.
Николай снял ключи от машины с крючка и молча кивнул.
Пока ехали в город, я молча листала ленту соцсетей и не заметила, как муж «клюнул» носом в руль.
Внезапно машина вильнула и, с громким треском ломая ветки, съехала в кювет и несколько раз перевернулась. Я даже не успела ничего понять, как вдруг – удар и темнота.
Очнулась уже в больнице. Пошевелиться не смогла и, с трудом выворачивая голову, попыталась осмотреть себя. Оказалось, всё тело в гипсе. Медсестра, увидев, что я очнулась, выбежала за врачом.
Врач был немногословен. Из всего сказанного я поняла только, что обречена быть прикованной к инвалидной коляске из-за повреждения позвоночника. Последняя фраза ударом грома взорвалась в моей голове. Колючий ком стиснул горло, и я заплакала. Жизнь в деревне полна забот, а неподвижность – прямой путь к заброшенному дому и участку. Николай подолгу на работе, значит, я почти всё время буду совершенно одна.
Что супруг получил всего пару царапин, мне скажет позже медсестра, которая, по моей просьбе, пыталась дозвониться до Николая. Телефон был вне зоны доступа. И лишь на третий день, когда приехал сын, Андрей, я с ужасом услышала, что муж бросил меня, как только узнал диагноз, и больше на связь не выходил.
Домой вёз тоже сын, выносил на руках под сочувствующие взгляды соседей. Я сгорала со стыда – терпеть не могу, когда жалеют. Потому с первого дня училась обходиться без чьей-либо помощи.
Слабо двигающиеся переломанные руки не слушались, сил не было даже ложку держать, что уж говорить о домашних делах. Андрей, когда увидел, как я пытаюсь совладать со скрюченными пальцами, привёз посудомойку и робот-пылесос.
Говорят, что человек привыкает ко всему за 21 день. Я не могла привыкнуть к беспомощности, даже когда прошло три месяца. Подолгу сидела неподвижно перед окном и тихо плакала. Мне не хотелось ничего – ни есть, ни пить. О музыке я даже слышать не хотела.
Андрей приезжал три раза в неделю после работы и в выходной, но у него только родилась дочь, и я почувствовала себя обузой.
— Сынок, не надо разрываться между семьёй и мной, слышишь?
— Мам, – возражал сын, — ты не справишься одна, я же знаю.
— Справлюсь. Ты же видишь, я уже сносно езжу сама. Вчера вот на крыльцо смогла выехать.
— Мам…
— Сынок, послушай... Не надо так часто приезжать. Одного-двух дней в неделю достаточно. Ты нужен семье. А я – буду учиться делать всё сама.
Андрей теперь стал появляться реже, но, если было нужно, прилетал сразу же, по первой просьбе.
О том, что отец ушёл, он узнал от соседки, бабы Зины. Та видела, как Николай приехал с какой-то женщиной, и, погрузив вещи, технику и часть мебели в грузовик, укатил, не сказав никому ни слова. Сын не смог простить отца и оборвал любое общение с ним. Поэтому сейчас чувствовал себя единственным, кто сможет помочь мне, и поддерживал изо всех сил.
Тяжелее всего было ночью. Вынужденная обездвиженность была пыткой. До этого, в свои 56, я ни минуты не сидела, постоянно была чем-то занята, и вечером мгновенно засыпала после насыщенного дня. Теперь же приходилось свыкаться не только с покоем физическим, но и с душевной пустотой, когда вместо храпящего, но такого родного мужа, меня ждала холодная постель.
В одну из летних ночей я не смогла уснуть, и до утра сидела перед открытым окном, слушая пение птиц. Рука сама потянулась к радио. Из динамика полились знакомые звуки: «Я в весеннем лесу пил берёзовый сок,
С ненаглядной певуньей в стогу ночевал...». Даже не заметила, как стала подпевать. Сначала неслышно, почти шёпотом, а под конец – чуть громче, чтобы не потревожить соседей.
Когда музыка стихла, слёзы лились из глаз ручьём, и вдруг чей-то женский голос под окном громко сказал:
— Соловушка ты наша сладкоголосая!..
Я вздрогнула. Дверь открылась, и в проёме возникла фигура Антонины, подруги, бывшей учительницы пения.
— Надюшка, здравствуй! Какой же, всё-таки, голос у тебя! Как у ангела! – сказала Тоня и села напротив. — Как ты, моя хорошая?
— Нормально. – сухо ответила я. — Жива. Пока…
— Слушай, Надь. На этих выходных – день села. – Тоня придвинулась поближе и взяла мои ладони в свои. — Пожалуйста, спой на нём.
— Что?! – я откинулась на спинку кресла. — Ты в своём уме, Тоня? Я – и на сцене?! В коляске?!
— И что? – сказала Антонина таким тоном, будто речь сейчас шла о чём-то обыденном. — Это неважно! Главное, что все снова услышат, как сказочно ты поёшь! С тех пор, как ты замуж вышла, мы ни разу твоих песен не слыхали!
Я нахмурилась.
— Нет. И речи быть не может. – руками я резко крутнула колесо, разворачиваясь спиной.
Тоня остановила коляску.
— Что мне сделать, чтобы ты согласилась?
— Ничего. Ты не в себе, Тоня. Ещё инвалида-колясочника на сцене не хватало!
— А что такого? Тысячи примеров, между прочим!
— Нет, Тоня. Я не хочу, чтобы надо мной смеялась вся Ивановка. Спасибо, конечно, но – нет.
— А если тебя не увидят, споёшь?
— Это как это? Из-за кулис, что ли? – хмыкнула я.
— Нет. Сидя спиной к зрителям.
Я уставилась на подругу, как на человека из другого мира.
— Соглашайся, Надюшка. – не отставала Тоня. — А я буду на аккордеоне играть.
Я задумалась.
— Смеяться ведь будут.
— Никто даже не узнает, что это ты! Мы тебя так замаскируем, что даже сын не догадается! Ну? Согласна?
— Мне надо подумать.
— Думай, а я пока тебе завтрак сделаю. Не против?
— Будь, как дома. – махнула я рукой.
Пока Тоня стучала посудой и что-то напевала себе под нос, я закрыла глаза и крепко задумалась. А, собственно, что я теряю? Ничего. Освистают? Чёрт с ним! Всё равно, никто не будет знать, что это я.
Желание почувствовать снова дух сцены, как это было много лет назад, когда мы с хором объездили чуть не всю Россию, заставило сердце биться. В пальцах рук закололо. Я сжала их и приложила к груди, судорожно вспоминая всё, что пела раньше.
Руководитель хора, Елена Петровна, слёзно умоляла тогда не бросать пение, обещала помочь с сольной карьерой, но Николай чётко поставил условие: или он, или музыка.
И я выбрала его.
А теперь… теперь я не нужна ему, и всё, что у меня есть сейчас, это… голос!
Тоня зашла в комнату с подносом в руках.
— Ну, что? Подумала? – спросила она и поставила чашку передо мной.
— Да. Но мне нужно время на подготовку.
— Вот теперь я узнаю нашу Надю! – воскликнула Антонина и хлопнула в ладоши. — Ешь, а вечером я приду на первую репетицию.
Андрей, как узнал, что мама решила выступить, был так рад, что хотел рассказать всем родным, но я остановила его.
— Не надо, сын. Я буду петь инкогнито.
— То есть как?! – сын округлил глаза.
— Вот так. Это моё условие. И мне нужна твоя помощь.
Неделя пролетела, как один день. Сидя в вагончике перед Антониной, я тёрла ледяные от страха ладони и кусала от волнения губы.
— Так. Последний штрих. – Тоня надела на меня широкополую шляпу и чёрные очки, а сверху накинула плащ. Вошёл Андрей. — Мы готовы. Помнишь? Ставишь коляску спиной к зрителям.
Андрей кивнул и тоже надел очки. Я вцепилась дрожащими пальцами в подлокотники и зажмурилась. Когда заиграл аккордеон, не открывая глаз, запела. От всей души, истосковавшейся по музыке.
Когда песня закончилась, стояла гробовая тишина. И лишь спустя минуту свист, крики «Браво!», «Бис!», и оглушительные аплодисменты.
Это был первый настоящий успех за много лет!
Теперь у меня появился новый смысл в жизни – возвращение на сцену. Пусть на коляске, пусть тайно, но я совершенно счастлива!
Голос, который когда-то заперли в четырёх стенах, теперь звучал во всю силу. В тот день я поняла смысл пословицы: «не тот пропал, кто упал, а тот, кто не поднялся». А ещё осознала, как же мне хочется жить, чтобы просто любить – жизнь, каждую нотку, каждый лучик солнца, и эту новую себя, которая, оказывается, ещё способна летать!..
