Педаль в пол. Стрелка тахометра мечется в красной зоне, выжимая из прокачанной старой «бэхи» последние соки. Движок ревёт, готовый вот-вот поймать клина.
— Он всё ещё висит на хвосте, Мотя. Какого хрена?! Как это вообще возможно?
Голос Захара почти срывается на крик. Я кошусь на него. Мой младший брат, бледный как поганка, вцепился в помповый дробовик, лежащий на его коленях. Ствол ещё в крови. Кое-где она уже спеклась, почернела.
— Не знаю.
— Ты же видел! Сам всё видел! Всю эту кровищу… Как он вообще может преследовать нас?
— На своем казенном «GLS 63», вот как, — бурчу я, пытаясь вписаться в очередной поворот на богом забытой трассе.
— Тебе смешно? Ни хрена не смешно, Мотя! Нам крышка, если он догонит!
— Заткнись и дай рулить. Ты нас в это дерьмо втянул. Забыл?
Я зыркаю на него. На лице уже знакомая с детства гримаса «вечной обиженки». Как только Захару что-то не по нраву, а уж тем более нагоняи от меня, он тут же надувает щёки.
— У меня не было выбора, — цедит он сквозь зубы.
— Чего-чего? — я чуть оборачиваюсь на него. — Не расслышал.
— Говорю, выбора у меня не было!
Я резко мотаю головой и снова вцепляюсь взглядом в дорогу. В зеркале заднего вида, выныривая из-за поворота, маячит он. Гаишник на своем «Мерсе». Сине-красные всполохи мигалки рваными кусками выхватывают из темноты чахлые деревья по обочинам. Молчаливые, тощие стражи нашей кошмарной погони.
Захар ёрзает задницой на пассажирском сиденье, закипает. Он ненавидит, когда его тычут носом в его же косяки. Особенно, когда это делаю я.
— Это не возможно. Он должен был давно отцепиться.
— Ага, — я снова смотрю в зеркало, — теперь-то он точно от нас не отцепится.
— Но как? Ты же сам всё видел!
Видел. Я всё видел.
***
Мы вышибаем двери отделения банка, как два разъярённых быка, вырвавшиеся из загона. Захар тут же занимает позицию у охранника, уперев дробовик ему прямо в пузо. Целиться в голову — глупость. Начнётся паника, попытается дёрнуться, увернуться. А когда ствол смотрит в живот, все всё сразу понимают. Куда ни дернись — кишки растекутся по полу. Я иду прямиком к первой кассирше. Молоденькая совсем. Демонстрирую ей черное дуло своего ТТ. Пушка больше для понта, конечно. Но дырку в ком угодно проделает, если понадобится. Обычно до этого не доходит. Люди видят ствол и готовы на всё, лишь бы больше его не видеть.
Сами себе врут. Они его ещё увидят. В своих кошмарах, которые будут преследовать их ещё долгие месяцы.
— Сумку под окошко, — жёстко говорю я ей. — Знаешь, что делать. Положишь туда «куклу» или маячок — из садика не вернётся твоя Анечка. Поняла меня?
Соцсети сильно упрощают нам жизнь. Небольшая разведка — и у тебя на руках имена всех кассиров. Заходишь во «ВКонтакте» — и вот она, вся их жизнь на ладони. Мужья, коты, дети. Где ужинают, где живут мамы-папы, с кем из коллег бухают по выходным. Эту вот зовут Ангелина. Дочке шесть лет. Муж — дальнобойщик, дома бывает не часто. Идеальная мишень.
— Пожалуйста… — только и сипит она. Голос утонул в ужасе. Она не знает, что с её Анечкой. Следит ли кто-то за ней? Уже похитили? Увидит ли она её когда-нибудь снова? Мысли роем кружатся в голове, пока она на автопилоте сгребает в сумку пачки денег.
Я стучу стволом по стеклу. Она вздрагивает.
— Без «фантиков», Ангелина. И без маячков. Я всё проверю. Если что — отыграюсь на Анечке.
— Не буду, не буду, обещаю…
«ПОЛОЖИТЬ ОРУЖИЕ!»
Я оборачиваюсь. В дверях стоит он. Гаишник. ДПСник в форме. Его табельный Макаров нацелен прямо на меня. По стойке вижу — готов развернуться и всадить пару пуль в Захара, если понадобится. Классический типаж. Жесткий взгляд. Загар, будто все выходные провёл у мангала на даче. Под форменной рубашкой, небось, застиранная майка-алкоголичка.
Спокойно. Главное — спокойно. Это я Захару, не менту. Ментам говорить «спокойно» бесполезно. Они рождаются уже взвинченными и всю жизнь ищут, куда бы выплеснуть свою злость.
Я вижу, как Захар криво ухмыляется. Не нравится мне эта ухмылка. Он весь на взводе.
— Командир, я попрошу вас опустить оружие, — усмехаюсь я. — Иначе вот эта милая дама лишится половины головы. Думаю, Ангелина сейчас очень хочет сохранить свою голову. И свою дочку тоже. Если с нами что-то случится, наш человек выпустит её девочке кишки и оставит труп прямо у нее под дверью квартиры.
Ангелина издает сдавленный вой. Моя ухмылка ещё сильнее расплывается по лицу.
— Что скажете на это, господин полицейский?
Он молчит. Просто смотрит своим суровым взглядом. Патовая ситуация. Меня это устраивает. Ангелина все ещё набивает сумку.
А потом всё летит к чертям. Охранник решает стать героем.
***
— Надо быть готовым.
— К чему? Я не дам ему нас догнать.
Но я и сам в этом уже не до конца уверен. Педаль газа утоплена в пол, стрелка спидометра замерла у отметки в сто восемьдесят. Если чихну — мы улетим с дороги, намотав свои кишки на придорожные сосны.
Я смотрю в зеркало и матерюсь сквозь зубы. Мент догоняет. Да, его «мерин» заточен под трассу, но и моя «бэха» не промах. Перебрана и форсирована, своими руками всё делал. Я в гаражах с пацанства пропадал, знаю в этом толк. Он не должен догонять. Не так стремительно.
— Мы его не скинем, да? — спрашивает Захар, будто чувствуя мою тревогу.
Я не отвечаю. Мне нужно просто удержать на разбитом асфальте эту бешеную консервную банку.
…Внутренности охранника разлетаются по стене огромной кровавой кляксой. Захар инстинктивно падает на пол, когда мент открывает огонь. Я тоже бросаюсь на вниз. Годами удавалось обходиться без бойни, но рано или поздно — удача покидает грабителя.
Пистолет мента палит не останавливаясь, он опустошает всю обойму. Я перекатываюсь по полу, вскакиваю и залетаю за стойку. Кассирши визжат. Ангелина орёт на меня, пытается схватить за рубашку.
— Пожалуйста, не трогайте её! Мою доченьку!
— Вытащишь нас отсюда — и с ней всё будет в порядке.
Хотя я знаю, что всё итак в порядке. Никакого «нашего человека» нет. Это блеф. Но ей об этом знать не надо. Я вижу на её лице панику и непонимание. От такой пользы — ноль. Хватаю с пола сумку, перекидываю через плечо.
— Я помогу! Я могу помочь! — вопит она.
— Заткнись, дура! — я бью её рукояткой пистолета между глаз. Просто чтобы вырубить паникёршу.
Бум! — грохочет дробовик. Мужской крик, грохот, глухой удар. Я выглядываю из-за стойки. Захар и мент сцепились у входной двери, зажав дробовик между собой. Не знаю, кто на кого бросился первым. Скорее всего, мент на Захара. Младший не боец.
Я вскакиваю, целюсь в сплетение двух тел, жду момента.
— Давай, повернись…
Они поворачиваются. Спина мента — идеальная мишень.
Но прежде чем я успеваю нажать на спусковой крючок, снова раздаётся грохот дробовика. Фонтан из крови, ошмётков черепа и мозгов забрызгивает стеклянные двери банка.
***
— ДЕРЖИСЬ!
Я слишком резво закладываю вираж, молясь, чтобы шины зацепились за асфальт. Коробку передач рвет, на пределе визжит движок. Мы выравниваемся. Гашетку снова в пол. Захар обернулся и смотрит назад.
— Он всё ещё догоняет, Мотя! Где этот урод научился так водить?!
Теперь накрывает паника. До этого был страх. Страх можно контролировать. Но когда приходит паника — все ставки сняты.
…Клиенты банка и сотрудники в ужасе разбегаются. Захар отталкивает обезглавленное тело мента и шатаясь, поднимается на ноги. Он ловит мой взгляд и скалится. А потом какой-то жирный хрен пытается прорваться к выходу.
— ЗАХАР, НЕТ!
Слишком поздно. Выстрел дробовика подбрасывает мужика в воздух, превращая половину его грудной клетки в кровавую кашу. Я вижу глаза Захара. Всё. Он сорвался с цепи. Дробовик лает огнем и плюётся свинцом. Люди падают. Кто-то корчится в агонии. Живые счастливчики. Несчастные же просто валятся на пол, тень смерти накрыла их глаза ещё до того, как их головы ударяются о плитку на полу. Захар стреляет, пока опустошённый дробовик не начинает просто щёлкать.
— Чёрт!
— У-ХУ-У! — возбуждённо орёт он. — ВИДЕЛ, МОТЯ?! ВИДЕЛ?!
Я закрываю глаза. Сейчас бы наорать на него за то, что произнёс в слух моё настоящее имя, но он не услышит. Он на пике, в эйфории от убийства.
— Собирай манатки, пошли отсюда! — я трясу сумкой с деньгами.
Захар кивает, поворачивается к дверям. И застывает. За окном, визжа тормозами, останавливаются десятки полицейских машин.
— Мотя!
— Вижу.
— Через черный ход?
— Перекрыт, сто процентов.
— Б***ь! ЧТО ДЕЛАТЬ?!
Я слышу тихий всхлип. Медленно, держа пистолет наготове, я возвращаюсь за стойку. Ангелина скрючившись сидит на полу. На её брюках, в области паха, расплылось мокрое пятно.
— Вставай. Ты идёшь с нами.
***
— Голову ему снёс. Просто снёс башку, брат, — смеётся Захар.
— Знаю. Видел
— Правда? Правда, Мотя? А то ты какой-то слишком спокойный для человека, за которым гонится мёртвый мент.
— Это другой. Должен быть другой.
Захар снова хохочет. В его смехе — одно безумие.
— Ты же знаешь, что это он. Знаешь, братан.
И он прав. Я знаю. Но не признаюсь. Иначе он окончательно слетит с катушек. Мы пролетаем ещё один поворот. Я уже не пытаюсь держаться на своей полосе, использую всю ширину дороги, чтобы удержаться на ней. Сине-красные огни по бокам, отражаются от стволов сосен. Он догоняет. Слишком быстро догоняет. Торможение становятся ватными, шины сильно перегреты. Ещё немного, и они потеряют сцепление. И тогда — привет, сосны.
Появляется прямой участок. Я топлю педаль до упора. «Мерс» не отстает ни на метр. Он как гончая, неумолимый зверь. Этот ублюдок никогда не остановится.
Я это теперь знаю точно.
— У меня есть идея, — говорю я.
— Мне не нравится, как это звучит, — глаза Захара похожи на блюдца.
— Мы примем бой.
— Это идея ещё тупее. Ты вообще думаешь башкой, Мотя?
…Я выталкиваю Ангелину вперёд, прижимая ствол к её затылку. Мы выходим на тротуар. Десятки стволов уткнулись в нас.
— ОТПУСТИТЬ ЖЕНЩИНУ И НА ЗЕМЛЮ!
— У НИХ МОЯ ДОЧКА! У НИХ АНЕЧКА! — надрывно кричит Ангелина.
Хорошо. Это собьет их с толку, даст нам пару лишних секунд. Захар прикрывает нас, водя стволом дробовика из стороны в сторону. Мы почти у машины. И тут Захар, не дожидаясь команды, срывается к пассажирской двери.
— НЕТ!
Грохот выстрелов. Он слишком отдалился от меня и Ангелины, и хищники тут же бросились на добычу. Захар кричит и падает. Я кручу Ангелину, прикрываясь ею. Я цел. А вот она — нет. Кто-то решил, что ещё один труп — приемлемая цена. Ангелина вскрикивает в последний раз в жизни и обмякает в моих руках. Я открываю огонь в ответ, бросаюсь к машине, подхватываю брата, заталкиваю его на заднее сиденье.
— Кажется, меня зацепило, Мотя…
— Прорвёмся!
Чувствую, как боль пронзает левый бок. Я разворачиваюсь и стреляю, роняя на землю какого-то ретивого копа. Изо всех сил я запихиваю Захара в салон, перелезаю через него, заставляя его кричать от боли. Пули барабанят по кузову. Плевать. Ключ в зажигание, рев мотора, визг шин. Машину заносит, бьет о полицейский крузак, и мы вырываемся из кольца.
ДА! ЧЁРТ ВОЗЬМИ, ДА!
Я смотрю в зеркало заднего вида. Менты стреляют, но мы слишком далеко. Я уже готов снова закричать от восторга, но ощущаю что-то странное.
— Мне хреново, Мотя. Я чувствую, как внутри что-то шевелится…
Я слышу брата, но всё моё внимание приковано к зеркалу. В нём мент. Тот, которому Захар снёс башку. Он выходит из дверей банка.
Этого не может быть!
— Ещё как может, Мотя, — хрипит Захар, его кожа внезапно стала бледной, как у мертвеца. — Мне нужен врач…
Боль в боку снова дает о себе знать.
— Нам обоим, братишка. Нам обоим.
Я резко кручу руль вбок, одновременно выжимая тормоз и переключаясь на пониженную. Хочу развернуть машину боком, устроить им засаду. Но в этот раз я просчитался. Впервые в жизни.
Машина не слушается. Она целиком и полностью отдается во власть физике, и нас швыряет, переворачивает, кувыркает по черному асфальту. Мы не пристегнуты. Мы превращаемся в кровавое облако, пока машина, скрежеща, не замирает.
Сине-красные огни приближаются. Сирены затихают. Я выползаю через разбитое окно. Шатаясь, поднимаюсь на ноги. Из машины пустыми глазами на меня смотрит Захар.
— Захар? Брат?
Шаги эхом разносятся в ночи. Я ищу пистолет, но его нигде нет. Мент, весь в крови и ошметках собственных мозгов, обходит мою искореженную «бэху» и скалится, показывая раскрошенные дробью зубы. Его мёртвый взгляд такой же грозный. Правда голова выглядит так, будто её пытался склеить ребёнок под метамф*тамином.
— Неплохо водишь. Талант.
Я кашляю, и на дорогу летит струя крови. Бок взрывается агонией, и я падаю на одно колено.
— Да, так бывает, когда останавливаешься. Чтобы жить, надо постоянно двигаться, — он смотрит на мою машину и смеется. — Не уверен, что эта развалюха ещё куда-то поедет. Пора перезагружаться.
— Кто ты такой? Что тебе нужно?
— Мне? О, у меня много имен. — Он вздыхает, и его правое ухо отваливается. Он подбирает его и снова смеется. — Если тебе от этого станет легче, со мной произошло то же самое. Чтобы жить, надо двигаться. Ну… «жить» — это, наверное, не очень подходящее слово.
Он отступает на шаг и указывает на мою машину.
— Залезай, щенок. Нам ещё ехать.
— Ехать? Моя тачка разбита в хлам.
— О, ты удивишься, когда сядешь за рулю. Попробуй. Увидишь всё сам.
— Она перевернута!
— Перевернута, не перевернута, или на боку… какая разница? Есть «снаружи», и есть «внутри». Тебе надо внутрь, чтобы мы поехали дальше.
— Куда дальше?
— Никуда и везде. Вечно, щенок. Вечно.
Он разворачивается и уходит. Я вижу, как он достает из кармана «авиаторы» и надевает на свое жутко склееное лицо. Я опускаю взгляд. Захар смотрит на меня. И моргает.
Я кричу от радости.
— КАКОГО ХРЕНА ТЫ ДЕЛАЕШЬ, МОТЯ? ЗАЛЕЗАЙ БЕГОМ В МАШИНУ, ПОЕХАЛИ!
Я пытаюсь что-то ответить, но язык не слушается. Хромая, я обхожу машину, приседаю и заползаю внутрь. Изо всех сил я запихиваю Захара в салон, перелезаю через него, заставляя его кричать от боли. Пули барабанят по кузову. Плевать. Ключ в зажигание, рев мотора, визг шин. Машину заносит, бьет о полицейский крузак, и мы вырываемся из кольца. Да, чёрт возьми. Да!
Я смотрю в зеркало заднего вида. Менты стреляют, но мы слишком далеко. Я уже готов снова заорать, но ощущаю что-то странное. Хотя зуд под ложечкой подсказывает, что не такое уж и странное.
— Мне хреново, Мотя. Я чувствую, как внутри что-то шевелится…
Я слышу брата, но все мое внимание приковано к зеркалу. Мент. Тот, которому Захар снес башку. Он снова выходит из дверей банка. И на ходу надевает «авиаторы», направляясь к своему «Мерсу».
Я смеюсь. Захар смотрит на меня налитыми кровью глазами.
— Тебе смешно?
Я киваю и снова цепляюсь взглядом за дорогу.
Видимо, мне нужно гнать. Гнать изо всех сил.
И что-то внутри подсказывает — эта погоня не закончится никогда.