- Я не успел... Я не успел... - Николай сидел на полу перед закрытыми дверьми операционного блока, и медленно сжимал кулаки, коря себя. - Я видел его... Я не успел предупредить...
- Коля, тихо... Ты не виноват. - Просипел Стас. - Это я её вытащил на крышу, хотел показать ей рассвет...
В коридор, тяжело ступая по бетонной крошке, вошёл Бабай. Лицо его было мрачнее тучи. Он молча кивнул Корейцу, бросил взгляд на закрытую дверь и остановился, не решаясь что-то сказать. В коридоре повисла тяжёлая тишина. За короткий промежуток времени коридор успевал наполниться людьми - кто-то приходил, молча кивал и уходил, кто-то оставался, привалившись к стене с отсутствующим взглядом. Седой, несмотря на забинтованную ногу, приковылял на костылях и сел на перевёрнутый ящик, сжимая в пальцах незажжённую сигарету. Бабай всё это время стоял у заколоченного окна, глядя в щель между листами жести. Его спина была неестественно прямой, и только пальцы, барабанившие по подоконнику, выдавали напряжение. Кореец сидел на корточках, прислонившись спиной к холодной стене, и перебирал в руке пустую гильзу от «Винтореза» - ту самую, что Лизка выбросила после выстрела на башне. Студент ходил от двери к двери, как зверь в клетке, и каждый раз, когда его ботинки гулко стучали по бетонному полу, кто-нибудь шипел: «Да сядь ты!».
Спустя почти три часа двери операционного блока, располагавшегося в одном из уцелевших крыльев школы, распахнулась и уставший, осунувшийся хирург вышел в коридор, Кореец и Студент одновременно вскочили с пола, на котором просидели всё это время.
- Жива. - Коротко бросил хирург, стягивая с лица маску. - Пуля навылет, лёгкое задето, но мы его подшили. - Ответил он, ловя на себе молчаливые вопросы бойцов. - Лопатку собирали по кускам. Повезло, что не раздробило полностью. Крови потеряла много, но молодая, справится. - Он устало потёр переносицу. - Донорская кровь ей бы не помешала... Вторая отрицательная. Передайте по батальону.
Кореец, не проронив ни слова, резко развернулся и зашагал по коридору. Студент хотел было окликнуть его, но осекся. В жесткой спине товарища читалась такая сосредоточенная решимость, что любое слово показалось бы лишним. Выйдя во двор, Стас бегло оглядел разбитое здание школы, темнеющее небо и притулившиеся под стеной остатки батальона. Люди сидели прямо на земле, прислонившись к камням. Кто дремал, кто тупо смотрел в одну точку, приходя в себя после боя. Кореец нашарил в кармане фонарик, но включать не стал. Он замер у стены, всматриваясь в полумрак, не зная куда себя деть. Люди, уцелевшие после сегодняшнего боя, напоминали изломанные тени — кто-то курил, прикрывая огонёк ладонью, кто-то перематывал окровавленный бинт. Отыскав взглядом Бабая, Стас подошёл к нему и коротко обрисовал ситуацию с Лизой, которой сейчас очень нуждалась в донорской крови. Мужчина говорил негромко, но каждое слово падало в тишину, как камень в колодец. Бабай слушал, не перебивая, и только хмурился сильнее. Когда Кореец закончил, он тяжело вздохнул, провёл ладонью по небритой щеке.
- Вторая отрицательная... - Глухо повторил Бабай. - Редкая, зараза. У наших кто вторая? Я - третья положительная. Кузьмич, кажется, первая. - перечислял Бабай по памяти, хмурясь кажется ещё сильнее. - У Горыныча и вовсе четвёртая. - Он сплюнул сквозь зубы. - Но проверить надо всех. Объявляй, Кореец. Время есть?
- Хирург сказал, часов шесть - семь. Потом начнутся проблемы. - Ответил Стас, развернувшись, снова бросился на второй этаж к дверям операционного блока.
***
Через пятнадцать минут по остаткам батальона прошёл шёпот: «Лизе нужна кровь. Вторая отрицательная. Кто может - подойти к штабу». Люди поднимались с земли неохотно - усталость сковала суставы, но шли. Собирались в проходе меж двух обгоревших стен. Кто-то нёс самодельную лампу на батарейках - жёлтый свет выхватывал испитые лица, запавшие глаза. Первым подошёл Гвоздь - угрюмый мужик под сорок, с наколкой «За ВДВ» на предплечье.
- Третья положительная... - Буркнул Чита, проверявший кровь экспресс-методом. - Не подходит.
Гвоздь молча отошёл в сторону, закурил. Следом потянулись другие. Вторая отрицательная не находилась. Кто-то имел первую, кто-то третью, кто-то вообще не знал своей группы. Бабай стоял в стороне, скрестив руки на груди, и лицо его становилось всё мрачнее.
- Твою мать… - Прошептал он, когда очередной боец оказался с четвёртой.
После того как очередной боец - молодой парень по прозвищу Чиж виновато развёл руками (у него оказалась первая положительная), в проходе повисла тяжёлая, гнетущая тишина. Жёлтый свет самодельной лампы дрожал, отбрасывая длинные тени на выщербленные стены. Где-то на юге снова ударили миномёты - глухо, словно земля вздыхала.
- Товарищ военврач! Когда она придёт в себя? - Тихо и осторожно поинтересовался Кореец у врача, которого чудом догнал в одном из коридоров.
- Сейчас она без сознания, под наркозом. Когда очнётся - трудно сказать. - Ответил врач. - Организм истощён, плюс контузия, плюс нервное перенапряжение. Ей нужен покой. Полный. И эвакуация в тыл - как только позволит состояние. - Объяснил мужчина. - Сейчас все зависит от её организма.
Он ушёл, а слова «всё зависит от её организма» повисли в коридоре липкой, удушливой пеленой. Из дальнего конца коридора, где располагались несколько палат для особо тяжёлых, переделанный из классных комнат, неслись приглушённые стоны. Студент, не глядя на командира, глухо ударил кулаком в стену - раз, другой, третий, пока штукатурка не пошла трещинами. Кореец не останавливал. Он знал - лучше пусть об бетон, чем внутрь себя. Николай бил кулаком в стену до тех пор, пока костяшки не содрало в кровь, а из трещин в штукатурке не посыпалась труха. Кореец стоял рядом, не двигаясь, и слушал, как где-то на юге снова ухают миномёты. Потом он положил руку на плечо товарища.
- Хватит. Стене легче не станет. Лизе - тоже. - Проговорил Стас, вслушиваясь в рацию, закреплённую в кармашке разгрузки и надеясь на то, что подходящий боец всё-таки найдётся.
Николай выдохнул сквозь стиснутые зубы, уронил руку. Кровь с разбитых пальцев капала на бетонный пол.
- Моя группа... - Хрипло сказал он, словно только что вспомнил. - Я не проверялся.
Кореец резко обернулся. В полумраке коридора его глаза блеснули.
- Ты идиот? - Выдохнул он без злобы, скорее с отчаянной надеждой. - Бегом!
Чита всё ещё сидел у самодельной лампы в проходе между обгоревшими стенами, устало перебирая пробирки. Рядом с ним на корточках притулился Гвоздь. Он не уходил, курил, сбрасывая пепел себе под ноги. Бабай по-прежнему стоял в стороне, вжав подбородок в грудь.
- Чита... - Кореец подвёл Николая к свету. - Проверь его.
Чита поднял воспалённые глаза. Взглянул на разбитые руки Студента, на его осунувшееся лицо, но ничего не спросил. Пальцы его сработали быстро - Уколол подушечку пальца, капля крови на тест-полоску. Жёлтый свет лампы дрожал, гоняя тени по стене.
Все молчали. Слышно было, как за стенами перекатывается сухая автоматная очередь - далеко, почти неразличимо. Чита посмотрел на результат. Перевёл взгляд на Николая. Потом на Корейца.
- Вторая отрицательная! - Сказал он ровным, чуть охрипшим голосом. - Чистая. Ему можно.
***
Три дня Лиза балансировала на тонкой грани между жизнью и смертью. Три дня, в течение которых Кореец почти не спал, Студент почти не разговаривал, а Седой, плюнув на предписания врачей, ковылял на своём самодельном костыле от подвала до операционного блока и обратно, разнося новости - скупые, обрывочные, но дающие надежду.
- Нина говорит, что дышит сама. - Проговорил Седой, выходя из кабинета фельдшера. - Молодая, выкарабкается. Но говорит, что не готова к ней кого-либо пустить. - Ответил он, ловя на себе вопросительный взгляд Корейца.
Стас только кивнул, не отрывая взгляда от карты, которую вертел в руках уже битый час, хотя никакой карты ему сейчас не требовалось. Бабай временно освободил его от командования - «пока в себя не придёшь», но легче от этого не становилось. Пустота, поселившаяся внутри после того утреннего выстрела, не желала уходить, и он глушил её единственным доступным способом: работой. Проверял посты, чистил оружие, ходил с сапёрами на разминирование дорог. Он брался за любую работу, что угодно, лишь бы не сидеть на месте и не думать. Но думать все же приходилось, особенно по ночам.
Три дня вся команда, совместно с другими бойцами, отдыхавшими в расположении бывшей школы - были в напряжении. По очереди дежурили у дверей кабинета, где подключённая к аппаратам лежала их боевая подруга.
- Ты это... Кореец, держись. Она сильнее многих из нас. - Пробасил боец с позывным Медведь. - Выкарабкается.
Стас молча кивнул головой и пожал товарищу руку, не сводя взгляда с небольшого окна, сквозь которое был виден силуэт девушки, накрытой несколькими одеялами, с кислородной маской на лице, увешанной различными датчиками и капельницей в вене. Несмотря на запрет старшего фельдшера Нины Георгиевны не входить, Кореец, дождавшись темноты, все же потихоньку открыл дверь и стараясь не скрипеть половицами, вошёл в кабинет. Сердце мужчины тут же сжалось в комок.
В палате было тихо. Мерно попискивали датчики, отсчитывая удары сердца - слабые, но ритмичные, и этот звук сейчас казался Стасу самой лучшей музыкой из всех, что он слышал за последние годы. Он бесшумно прикрыл за собой дверь и замер на пороге, привыкая к полумраку. Сквозь заколоченное окно сочился лунный свет, расчерчивая пол бледными полосами. Лиза лежала на больничной койке, укрытая до подбородка серым казённым одеялом. Кислородная маска запотевала в такт дыханию - частому, поверхностному, но собственному. Без аппарата ИВЛ. Нина Георгиевна не обманула - дышит сама.
Он ещё раз прислушался к тишине, царившей в коридоре за дверью её палаты и убедившись в том, что в рекреации точно никого нет, сделал неуверенный шаг к койке девушки. Затем ещё один. Половица предательски скрипнула, и он замер. Всего на несколько секунд, но Лиза не пошевелилась. Он подошёл ближе, вглядываясь в её лицо - бледное до синевы, с заострившимися скулами, с тёмными кругами под глазами, которые, казалось, стали ещё глубже за эти три дня. Левая рука поверх одеяла, с иглой капельницы в вене, казалась неестественно тонкой и полупрозрачной, как фарфор.
Кореец тихо опустился на табурет, стоявший рядом у изголовья. В полумраке, разгоняемом лишь тусклым светом приборов, Лиза казалась ещё более хрупкой, чем в его памяти. Её лицо - бледное, с проступившей синевой под глазами выглядело чужим, застывшим. Только слабое мерцание на мониторе кардиографа да равномерное шипение аппарата ИВЛ подтверждали, что она здесь, рядом, живёт.
- Лизка... Прости меня, если сможешь... - Тихо прошептал мужчина, боясь потревожить, осторожно накрыл её холодные пальцы своей широкой ладонью, и его голос, который обычно был тверже камня - дрогнул. - Держись... Ты обещала мне дожить до утра...
Он осёкся. Слова застревали в горле, колючие, как осколки кирпича после того обстрела в библиотеке. Стас смотрел на их руки - свою, грубую, в ссадинах и шрамах, и её, почти невесомую, с голубыми ниточками вен под бледной кожей, и чувствовал, как внутри него самого что-то ломается. Та самая бетонная плита, которую он носил в себе с того момента, как увидел её падающей на крыше.
Он не знал, сколько просидел так - час, два, вечность. Время в этой палате текло иначе, подчиняясь не стрелкам часов, а мерному писку кардиомонитора и редким, едва слышным вдохам Лизы. Лунный свет медленно полз по полу, перебирался через край койки, касался её бледных пальцев, и Стасу вдруг показалось, что он видит, как этот холодный свет пульсирует в такт её сердцу.