Жара. Августовское солнце палит так, что глина под ногами трескается и крошится. А внизу, в карьере глубиной с пятиэтажный дом, стоят десятки тысяч людей. Плечом к плечу. Без воды. Без еды. Без тени.
Лагерь был рассчитан на шесть-семь тысяч. В нём содержалось семьдесят четыре.
Это не преувеличение. Это протокол допроса командира немецкой охранной роты, данный после войны. 'Ежедневно в лагере умирало шестьдесят-семьдесят человек. Людей убивали в течение всего дня'.
Добро пожаловать в Уманскую яму – один из самых страшных лагерей первых месяцев Великой Отечественной, о котором десятилетиями не принято было говорить вслух.
В конце июля 1941 года на Правобережной Украине развернулась катастрофа. Две советские армии – 6-я и 12-я – попали в окружение в районе города Умань. Кольцо замкнулось стремительно. Около восемнадцати с половиной тысяч бойцов погибли в боях. Шестьдесят пять тысяч оказались в плену.
Куда девать такую массу людей? Немцы нашли простое решение. На окраине Умани стоял кирпичный завод, рядом с ним – глиняный карьер. Триста метров в ширину, километр в длину, отвесные стены высотой до пятнадцати метров. Идеальная тюрьма, созданная самой природой.
Туда и загнали пленных. Никаких бараков, никаких нар. Только открытое небо и раскалённая глина.
Это место получило название Шталаг-349. Но в историю вошло под другим именем – Уманская яма.
Боец 21-го кавалерийского полка НКВД Колесников вспоминал потом: 'Нас не кормили, воды не давали. Все лужи повыпивали, начали есть глину. Глина в желудке сбивалась в комок, и человек умирал в тяжёлых муках'.
Фашисты каждое утро выбрасывали на край ямы тела погибших и тренировались в стрельбе – из пистолетов, из автоматов – пока не надоедало.
Но самое чудовищное пряталось в цифрах. Внутри лагеря стояли две железные бочки – вся 'кухня' на семьдесят четыре тысячи человек. При круглосуточной работе эти бочки могли приготовить пищу на две тысячи. Остальные семьдесят две тысячи ждали. И умирали.
Когда однажды кухни задымились, голодные люди бросились к ним. Охрана открыла пулемётный огонь.
Лейтенант Томчук, командир комендантского взвода 16-го механизированного корпуса, оказался в яме после попытки прорыва. 'Условия содержания были ужасными, – вспоминал он. – Уже к вечеру первого дня начали умирать тяжело раненные товарищи'.
И всё же Томчук заметил кое-что важное. Охрана лагеря была слабой. У проволоки появлялись местные жители – они пытались выкупить пленных. За часы, за продукты, за обещание. Кому-то это удавалось. Томчуку повезло: через десять дней его вывел переводчик – за наручные часы.
Но тысячам других повезло куда меньше.
А вы когда-нибудь слышали о докторе, который сохранял имена мёртвых – в бутылках?
Врач 2-го стрелкового полка 44-й дивизии Григорий Угловой добился у немцев разрешения работать в лагерном лазарете. Лечить было нечем. Медикаментов не было. Но Угловой делал другое.
Каждый день, когда умирал очередной пациент, он записывал на бумажном бланке имя, фамилию, дату рождения, лагерный номер, воинское звание. Иногда – адрес. Иногда – даже отпечатки пальцев. Сворачивал листок и вкладывал в бутылку. Бутылки закапывали вместе с телами.
Три тысячи триста имён. Столько удалось восстановить после войны, когда комиссия по расследованию злодеяний вскрыла могилы. И нашла те бутылки.
Но вот парадокс. Все документы были тут же переданы в Министерство обороны. И тут же засекречены. Люди из списков оказались либо 'пропавшими без вести', либо не попали в Книги Памяти вовсе.
Семьи так и не узнали, где погибли их отцы и мужья. Гриф 'секретно' сняли лишь десятилетия спустя.
Среди тех, кто пережил Уманскую яму, был старший лейтенант Александр Тишков – заместитель командира взвода артиллерийского полка. Он попал в плен в августе 1941-го, когда пытался выйти из окружения.
Сначала – яма. Жара, голод, глина под ногами. Потом, в сентябре, немцы начали этапировать пленных. Тишков попал в Шталаг-326 – один из крупнейших лагерей для советских военнопленных в Германии.
Как он выжил – загадка. Офицеров выявляли и расстреливали. Замполитов – тем более. А Тишков был замполитом полка.
Четыре года. С августа сорок первого по апрель сорок пятого. Четыре года за проволокой.
В апреле 1945-го Шталаг-326 освободили американские войска. Но вернуться домой сразу Тишков не мог – пришлось пройти советский фильтрационный лагерь. Всех бывших военнопленных проверяли. Многих потом отправляли дальше – уже в советские лагеря.
Тишков прошёл проверку. И в декабре 1945-го наконец добрался до родного посёлка Нижние Серги на Урале.
Дома его считали погибшим. Похоронки не было – значилось 'пропал без вести'. Но жена Раиса отказывалась верить. Ждала.
Александр не пошёл домой сразу. Сначала зашёл к брату. Спросил: ждёт ли жена? Не вышла ли замуж?
Брат постучал в дверь. Сказал: 'Саша вернулся'.
У его матери от потрясения отнялась рука.
Потом была жизнь. Тихая, обычная. Александр и Раиса Тишковы работали учителями. Вырастили троих сыновей. Их знал и уважал весь город.
Об Уманской яме, о Шталаге, о четырёх годах за проволокой Александр не рассказывал. Ни жене. Ни детям. Никому. Молчало большинство фронтовиков – но у бывших пленных молчание было особенным. Долгие годы плен считался едва ли не предательством. Только в начале шестидесятых бывших военнопленных наконец признали ветеранами.
Историю отца восстановил уже после его смерти младший сын – художник Леонид Тишков. По архивным документам, по базе данных 'Мемориал', по книге поэта Евгения Долматовского 'Зелёная брама'. Он нашёл номер лагеря, дату пленения, маршрут этапирования. И создал выставку 'В поле моего отца'.
На ней – огромный рисунок Уманской ямы, сделанный вручную по немецкой фотографии. Леонид пытался увеличить снимок, чтобы разглядеть среди тысяч лиц лицо отца. Изображение размывалось.
А главный экспонат – бронзовая пуговица от солдатской гимнастёрки. Весом в сто килограммов. Леонид нашёл настоящую пуговицу в маминой коробке с нитками и пуговицами. И увеличил её – в памятник.
Семьдесят четыре тысячи человек в глиняной яме. Две бочки на всех. Шестьдесят-семьдесят смертей в день. Имена в бутылках – засекреченные на десятилетия.
И один старший лейтенант, который прошёл через всё это, вернулся домой – а рассказать не мог. Или не хотел.
Сегодня, когда открытые архивы позволяют восстановить хотя бы часть судеб, стоит помнить: за каждой строчкой в базе данных 'Мемориал' – человек. У которого были мать, жена, дети. И который заслуживает того, чтобы его помнили не как 'пропавшего без вести', а по имени.