— Наташка жена моя, и точка! — Виктор грохнул кулаком по столу так, что ложки подпрыгнули. — Ты поняла меня, мать?!
Валентина Семёновна не отвела взгляда. Стояла у плиты, держа половник, и смотрела на сына так, как смотрят на стену, которую собираются сносить.
— Поняла, — сказала она наконец. — Только ты мне вот что скажи: когда это жена — это та, которая три года в моём доме живёт и до сих пор не знает, как борщ варить?
— Мать!
— Я тихо говорю. Не кричу.
Наташа стояла в дверях кухни. Руки сложила на животе, взгляд — в пол. Виктор покосился на неё и снова уставился в мать.
— Она моя жена. Записано в документах. Хочешь — покажу.
— Документы. — Валентина Семёновна поставила половник на подставку, медленно, с расстановкой. — Сынок, у меня тоже есть документы. На эту квартиру. Хочешь — покажу.
Виктор встал. Отодвинул стул, тот противно скрипнул по линолеуму.
— Ты это к чему?
— К тому, что я ничего не говорю. Просто интересно.
Наташа вышла из дверей. Прошла к окну, потрогала горшок с геранью — он был сухой уже три дня. Полила его из кружки, которая стояла на подоконнике. Тихо, как будто её здесь не было.
— Наташ, — позвал Виктор. — Иди сюда.
— Я слышу.
— Я говорю, иди сюда.
Она обернулась. На лице — ничего особенного. Ни обиды, ни злости. Просто усталость, которая накапливается не за один день.
— Витя, не надо.
— Что — не надо?
— Ничего не надо. Давай просто поедим.
Валентина Семёновна хмыкнула. Взяла половник обратно.
— Вот это правильно. Умная женщина. Поедим.
За столом молчали минут пять. Борщ был хороший — это Наташа признавала честно, хотя никогда не говорила вслух. Свекровь варила борщ правильно, с пережаренной морковкой и чесноком в конце. Наташа так не умела и не очень хотела учиться. Не из вредности — просто они с Витей дома ели макароны с котлетами, и всех это устраивало.
— Хлеб передай, — сказал Виктор.
Наташа передала.
— Спасибо.
Валентина Семёновна посмотрела на сына, потом на невестку. Поджала что-то внутри себя и сказала:
— Я вот что думаю. Нам надо поговорить. По-человечески.
— Мы разговариваем, — сказал Виктор.
— Нет. Вы едите. А я говорю.
Наташа отложила ложку.
— Валентина Семёновна, я вас слушаю.
— Слушаешь. — Свекровь кивнула. — Хорошо. Тогда слушай. Мне позвонила Тамара Николаевна. Соседка. Снизу.
— И что? — спросил Виктор.
— А то, что она мне рассказала кое-что интересное. Про твою жену. Которая жена и точка.
Наташа не пошевелилась. Только пальцы её на краю стола чуть сдвинулись — взяли скатерть и сразу отпустили.
— Что именно она вам рассказала? — спросила она ровно.
— Что видела тебя на прошлой неделе. В среду. В три часа дня. Возле нотариуса на Садовой.
Пауза.
Виктор поднял голову от тарелки.
— Ну и что? — сказал он медленно.
— Ничего, — ответила Валентина Семёновна. — Я просто интересуюсь. Ты же у нас, Наташенька, в среду на работе была до шести. Так ты говорила.
Наташа посмотрела на свекровь. Потом — на мужа.
— Была на работе, — сказала она.
— А к нотариусу когда успела?
— Мать! — Виктор отодвинул тарелку. — Ты что, следишь за ней через соседей?
— Я не слежу. Мне рассказали.
— Одно и то же!
— Совсем не одно и то же, сынок. Я просто услышала и спрашиваю. Нормальный вопрос.
Наташа встала. Взяла свою тарелку, понесла к раковине. Поставила. Стояла спиной к обоим.
— Наташ, — позвал Виктор другим голосом — уже без злости, но с чем-то, что хуже злости. — Ты чего молчишь?
— Мою посуду.
— Я вижу, что моешь.
Она обернулась. Вытерла руки о полотенце — то самое, с петушком, которое Валентина Семёновна повесила ещё до их свадьбы и менять не собиралась.
— Я была у нотариуса, — сказала Наташа. — Да.
Виктор смотрел на жену. Долго. Так смотрят, когда ждут, что человек сам добавит что-нибудь — ну, засмеётся, махнёт рукой, скажет: да ерунда, подруге помогала. Наташа не добавила ничего.
— Зачем? — спросил он наконец.
— Витя, давай не здесь.
— Почему не здесь? — вклинилась Валентина Семёновна. Она уже и ложку отложила, и локти на стол поставила. — Мы семья или нет? Секреты какие-то.
— Это не секреты, — сказала Наташа. — Это наше дело.
— Наше — это чьё? Твоё?
— Моё и Витино.
Свекровь откинулась на спинку стула.
— Ну надо же. Три года живёшь в моей квартире, ешь мой борщ, и вдруг — ваше дело.
— Мама. — Виктор поднял руку. — Подожди.
— Я жду. Я уже три года жду, между прочим.
— Чего ждёшь? — не выдержала Наташа. Тихо спросила, но что-то в голосе изменилось — как будто форточку открыли и оттуда потянуло не летом.
Валентина Семёновна посмотрела на неё внимательно.
— Когда ты этот дом своим почувствуешь. Вот чего жду.
Наташа ничего не ответила. Взяла полотенце с крючка, повесила обратно ровно. Повернулась к мужу.
— Витя, выйди со мной.
— Никуда он не пойдёт, — сказал он сам. — Говори здесь.
— Значит, потом поговорим.
— Наташа.
— Витя, я прошу тебя.
Он встал. Бросил салфетку на стол, вышел в коридор. Наташа — следом. Валентина Семёновна осталась сидеть, смотрела в свою тарелку с остывающим борщом.
В коридоре было тесно. Шкаф, вешалка, тумба с зеркалом. Наташа увидела в нём своё лицо — бледное, с тёмными кругами, которые она с утра замазала, но к вечеру они проступили снова.
— Ну? — сказал Виктор.
— Я ходила к нотариусу по поводу маминой квартиры. Мама хочет переписать её на меня.
Виктор молчал секунду.
— И что?
— И всё. Я не хотела говорить раньше времени, пока ничего не решено.
— Почему?
Наташа посмотрела на него в зеркало — не поворачиваясь, просто в отражение.
— Потому что знала, как это будет выглядеть.
— Как?
— Вот так. Как сейчас выглядит.
Из кухни донеслось звяканье — Валентина Семёновна собирала тарелки. Громче, чем нужно.
Ночью Виктор не спал. Наташа это чувствовала — он лежал на спине и дышал не так, как дышат спящие люди. Она тоже не спала, но глаза держала закрытыми.
В половине второго он встал. Прошёл на кухню. Наташа слышала, как он открыл холодильник, закрыл, налил воды. Постоял. Вернулся.
— Ты не спишь, — сказал он в темноту.
— Сплю.
— Наташ.
Она открыла глаза. В окне — фонарь с улицы, жёлтый квадрат на потолке.
— Она давно это затеяла? — спросил он. — Мать твоя.
— Месяца три назад сказала.
— И ты молчала три месяца.
— Витя, там ещё ничего не решено. Она только думает.
— Но ты уже у нотариуса была.
— Она попросила узнать, как это делается. Я узнала.
Он помолчал. Перевернулся на бок.
— Большая квартира?
— Двушка на Комсомольской. Ты знаешь.
— Знаю. — Пауза. — Мать услышит — скандал будет.
— Уже слышит. Тамара Николаевна постаралась.
— Она не нарочно, наверное.
Наташа промолчала. Они оба знали, что Тамара Николаевна всегда нарочно.
Утром Валентина Семёновна накрыла завтрак раньше обычного. Блинчики, сметана, варенье из крыжовника. Это был плохой знак — свекровь кормила особенно хорошо перед тем, как говорить неприятные вещи.
— Садитесь, — сказала она, как будто вчерашнего разговора не было.
Наташа села. Взяла блинчик.
— Вкусно, — сказала она честно.
— Знаю. — Валентина Семёновна присела напротив, сложила руки на столе. — Я ночью думала.
— И? — спросил Виктор, намазывая сметану.
— И решила, что надо поговорить нормально. Без крика.
— Хорошая идея, — сказал он.
— Наташ, — свекровь смотрела прямо на неё, — ты маме своей скажи вот что. Пусть она приедет. Сюда. Чай попьём.
Наташа подняла взгляд.
— Зачем?
— Затем, что я хочу познакомиться нормально. Не на свадьбе, где все нарядные и ненастоящие, а по-человечески.
— Вы знакомы три года.
— Видели друг друга три раза. Это не знакомство, это здрасьте-до свидания.
Виктор жевал и не вмешивался. Умный стал, отметила про себя Наташа.
— Я спрошу у неё, — сказала она осторожно.
— Спроси. — Валентина Семёновна встала, взяла свою чашку. — И ещё одно.
— Что?
— Ты прости меня за вчера. За нотариуса этого. Не моё дело.
Наташа смотрела на свекровь. Та стояла у плиты и смотрела в окно, чашку держала двумя руками.
— Всё нормально, — сказала Наташа.
— Нет, не нормально. — Свекровь не обернулась. — Я влезаю. Знаю, что влезаю. Просто привыкла, что Витька мой, и всё тут.
— Он ваш, — сказала Наташа. — Я не забираю.
— Да не в этом дело. — Валентина Семёновна наконец повернулась. Лицо у неё было странное — не злое, не мягкое. Просто усталое. — Я боюсь, что вы уедете. Вот и всё.
Виктор перестал жевать.
За окном проехала машина. Блинчики остывали.
Мать Наташи приехала в субботу. Звали её Римма Аркадьевна — невысокая, в бежевом пальто, с хозяйственной сумкой, из которой торчал батон и свёрток с домашним печеньем.
Валентина Семёновна открыла дверь, посмотрела на сумку.
— Зачем принесла? — спросила она вместо здрасьте.
— Так просто не хожу, — ответила Римма Аркадьевна.
Они смотрели друг на друга секунды три. Потом Валентина Семёновна посторонилась.
— Проходи.
За чаем говорили сначала аккуратно — про погоду, про цены на овощи, про то, что в соседнем доме наконец сделали лифт. Наташа сидела между ними и чувствовала себя как та тарелка, которую передают через стол, никуда не поставив.
Виктор сидел с краю и молчал. Он умел молчать стратегически.
— Наташенька мне говорила, что вы пироги хорошо печёте, — сказала Римма Аркадьевна Валентине Семёновне.
— Говорила? — Свекровь посмотрела на невестку.
— Говорила, — подтвердила Наташа, хотя сказала это однажды и вскользь.
— Ну, пеку. — Валентина Семёновна чуть помягчела. — С капустой хорошо получаются.
— С капустой — это правильно, — кивнула Римма Аркадьевна. — У меня свекровь тоже с капустой делала. Я у неё училась.
— Свекровь — это дело, — сказала Валентина Семёновна значительно.
— Золотая была женщина, — согласилась Римма Аркадьевна.
Помолчали. Наташа налила всем ещё чаю.
— Римма Аркадьевна, — сказала Валентина Семёновна вдруг, без подготовки, — вы квартиру-то на Наташу переписываете?
Наташа поставила чайник. Виктор чуть заметно выпрямился.
Римма Аркадьевна не смутилась. Взяла печенье, откусила.
— Думаю об этом, да.
— Почему?
— Потому что больше некому. Я одна, Наташа одна дочь. Логично.
— Логично, — повторила Валентина Семёновна. — А нас спросить?
— Вас? — Римма Аркадьевна посмотрела на неё спокойно. — А вы здесь при чём?
— При том, что это семья. Общая.
— Моя квартира — моя семья, — сказала Римма Аркадьевна без злости, просто как факт. — Я двадцать лет в ней прожила. Имею право распорядиться как хочу.
— Имеете, — согласилась Валентина Семёновна. — Только потом не удивляйтесь.
— Чему не удивляться?
Пауза. Длинная, некомфортная.
— Мама, — сказала Наташа.
— Ты помолчи, — негромко ответила свекровь. Не грубо, но твёрдо.
— Валентина Семёновна, — Наташа не помолчала. — Что вы имеете в виду?
Свекровь посмотрела на неё. Потом на Виктора. Тот смотрел в стол.
— Витька, — позвала она. — Скажи.
— Мать, не надо, — сказал он тихо.
— Скажи, я прошу.
— Что сказать?
— Что ты мне говорил в прошлый вторник.
Наташа повернулась к мужу. Виктор взял чашку. Поставил обратно.
— Мать, это не так.
— Как — не так? Ты говорил, что они с матерью, может, затеяли это, чтобы потом при разводе...
— Мама! — Виктор встал так резко, что стул скрипнул на всю кухню.
Римма Аркадьевна медленно отложила печенье.
Наташа не двигалась. Смотрела на мужа. Тот стоял, уставившись в стену, и не говорил ничего.
— При разводе, — повторила Наташа. Не спросила — просто повторила.
— Я не это имел в виду, — сказал Виктор. — Мать переврала.
— Ничего я не переврала, — отрезала Валентина Семёновна. — Слово в слово.
— Витя, — Наташа говорила ровно, очень ровно, — ты думаешь, что мы с мамой переписываем квартиру на меня, чтобы при разводе забрать её и тебе не досталось?
Он не ответил.
— Витя.
— Я сказал — я не это имел в виду.
— Тогда что ты имел в виду?
Римма Аркадьевна встала. Взяла сумку с пола, поставила на колени — так, как ставят, когда собираются уходить.
— Не надо, — сказала ей Наташа.
— Наташ...
— Мама, пожалуйста. Сиди.
Валентина Семёновна смотрела на невестку. Что-то в её лице изменилось — как будто она только сейчас увидела то, что было всё это время, и не знала, как с этим быть.
— Я не хотела так, — сказала она вдруг.
— Как — так? — спросила Наташа.
— Вот так. Чтобы скандал.
— Вы хотели как?
Свекровь не ответила. Отвернулась к окну. За стеклом был двор, голые ноябрьские деревья, чья-то кошка на лавочке.
— Витя, — сказала Наташа, — ты правда так думал?
Долгая пауза.
— Я испугался, — сказал он наконец. Тихо, почти неслышно. — Когда мать сказала про нотариуса. Подумал всякое. Это глупо, я знаю.
— Это не глупо, — сказала Наташа. — Это обидно.
— Я знаю.
— Ты мне не сказал. Три дня ходил и думал.
— Я хотел сам разобраться.
— Разобрался?
Он поднял на неё взгляд. Первый раз за весь этот разговор — нормально поднял, не в стол, не в стену.
— Нет, — сказал он.
Римма Аркадьевна поставила сумку обратно на пол.
Валентина Семёновна всё стояла у окна. Кошка во дворе никуда не ушла — сидела на лавочке, щурилась на холодное солнце.
— Я вам скажу кое-что, — произнесла Римма Аркадьевна. Негромко, без вступления. — Я эту квартиру Наташе не затем переписываю, чтобы от кого-то спрятать. Я переписываю, потому что у меня давление скачет и колени болят. И я хочу, пока голова варит, сделать всё правильно. Чтобы потом не было суеты.
Валентина Семёновна обернулась.
— Здоровье совсем плохое?
— Терпимо. Но возраст есть возраст.
Они помолчали — уже по-другому. Не как противники через стол, а как две немолодые женщины, которые понимают друг друга без лишних слов.
— У меня тоже колени, — сказала Валентина Семёновна. — Третий год.
— Компрессы делаете?
— Делаю. Помогает так себе.
Наташа смотрела на свекровь и на мать. Что-то в ней потихоньку отпускало — не всё, но что-то.
Виктор подошёл к ней. Встал рядом. Не обнял, не сказал ничего — просто встал близко, плечом к плечу.
— Прости, — сказал он тихо, только ей.
— Потом поговорим, — ответила она так же тихо.
— Долго будешь сердиться?
Она подумала честно.
— Не знаю. Наверное, нет.
Он кивнул. Взял со стола своё печенье, которое так и не съел.
— Валентина Семёновна, — сказала Римма Аркадьевна, — вы пироги с капустой когда печёте в следующий раз?
Свекровь посмотрела на неё с лёгким удивлением.
— В четверг собиралась.
— Можно, я приеду?
Пауза.
— Приезжайте, — сказала Валентина Семёновна. — Заодно покажу, как тесто делаю. Без дрожжей, на кефире. Наташка пусть тоже смотрит.
— Я запишу, — сказала Наташа.
— Запиши-запиши, — проворчала свекровь. — А то всё макароны да котлеты.
— Котлеты тоже нормально, — возразила Наташа.
— Нормально — это не хорошо.
Римма Аркадьевна засмеялась — неожиданно, коротко. Валентина Семёновна посмотрела на неё и тоже чуть дёрнула уголком рта.
Виктор доел печенье. Поставил чашку в раковину. Обернулся на жену.
Наташа смотрела в окно — туда, где кошка наконец слезла с лавочки и ушла куда-то за угол. Двор был пустой, тихий, по-ноябрьски честный.
— Наташ, — позвал Виктор.
— Что?
— Ничего. Просто Наташ.
Она повернулась к нему. Он стоял у раковины, руки в карманах, смотрел на неё — как смотрят на что-то своё, привычное и важное одновременно.
— Жена моя, — сказал он негромко.
— И точка, — ответила она.