— Ты что, с ума сошла?! — Дарья не дала матери договорить. — Замуж?! В сорок пять лет?!
Нина Сергеевна поставила кружку на стол. Медленно, аккуратно — чтобы не расплескать. И только после этого посмотрела на дочь.
— Я сказала — выхожу замуж. В сентябре.
— Мама! — Дарья отодвинула стул с таким грохотом, что кот Тихон рванул под диван. — Ты его три месяца знаешь! Три! Он вообще кто такой? Откуда взялся?
— Из Воронежа. Я же говорила.
— Из Воронежа! — Дарья засмеялась — нехорошо, почти истерично. — Мама, ты слышишь себя? Мужик из Воронежа, три месяца, и уже свадьба. Он на квартиру глаз положил, не понимаешь?
Нина Сергеевна взяла кружку обратно. Сделала глоток.
— Даша. Сядь.
— Не сяду! — Дарья уже ходила по кухне. — Я всё лето молчала. Встречается — ладно, пусть встречается, мама взрослая женщина. Но замуж! Это уже другое!
— Другое — это как?
— Это значит он пропишется! Это значит у него будут права на твоё имущество! Мама, ты хоть понимаешь, что это юридически означает?
Нина Сергеевна поставила кружку. Встала. Подошла к окну — во двор, где соседская Люська вешала бельё и делала вид, что не прислушивается к открытой форточке.
— Юридически это означает, — сказала она тихо, — что мне не придётся умирать в одиночестве.
Дарья замолчала.
Тихо стало так, что было слышно, как Тихон под диваном чешет за ухом.
— Мама... — Голос у Дарьи стал другим. — Ты что, вообще...
— Даша, ты замужем пятый год. У тебя Кирилл, у тебя Маринка. Ты приезжаешь раз в месяц, если не занята. Я не в претензии — у тебя своя жизнь. Но ты приедешь раз в месяц, и я тебя очень жду. Очень. А потом ты уезжаешь, и я иду домой. Одна. Каждый раз.
— Мы можем чаще...
— Не можем. И не надо. — Нина Сергеевна повернулась. — Я не жалуюсь. Просто объясняю.
Дарья смотрела на мать — и видела что-то, чего не замечала раньше. Морщинки у глаз. Как мать держит кружку обеими руками, словно греется. Пустой стул напротив.
— Как его хоть зовут, — буркнула она наконец.
— Геннадий. Гена.
— Гена. — Дарья помолчала. — И что, он нормальный хоть?
— Ненормальных я уже пробовала. — Нина Сергеевна чуть улыбнулась. — Твой отец, если помнишь.
— Мама!
— Ну. Садись. Расскажу.
Дарья села. Нехотя, с видом человека, который садится, но несогласие своё выражает всей позой — и спиной, и скрещенными руками, и приподнятым плечом.
— Мы познакомились в мае. На даче у Томки, ты её не знаешь. Он её сосед, приходил помочь с насосом. Остался на шашлык. Разговорились.
— О чём с незнакомым мужчиной разговаривают три часа?
— О разном. О детях. У него сын в Питере, почти не звонит. Мы в этом похожи. — Нина Сергеевна сказала это без обиды — просто констатировала. — Потом встретились ещё раз. Потом он позвонил. Так и получилось.
— А квартира, — не унималась Дарья. — Ты говорила про квартиру...
— Я не говорила. Ты говорила.
— Ну мама. У него есть своя?
— В Воронеже — есть. Сдаёт. Здесь снимает.
— И он переедет к тебе?
— Мы будем жить у меня, да.
Дарья подпёрла щёку кулаком. Смотрела на скатерть — на ту выцветшую клетку, которая лежала на этом столе, сколько она себя помнила. Рядом с этой скатертью она делала уроки, здесь же плакала после выпускного, сюда приехала сообщить, что беременна Маринкой.
— Я хочу с ним познакомиться, — сказала наконец.
— Конечно.
— Сейчас. Сегодня.
— Он внизу.
Дарья медленно подняла голову.
— Что — внизу?
— В машине ждёт. Я не знала, как ты отреагируешь. Не хотела, чтобы при нём.
— Мама. — Дарья смотрела на неё. — Ты что, заранее знала, что я буду орать?
Нина Сергеевна пожала плечом:
— Ты моя дочь.
Геннадий оказался не таким, каким Дарья его представляла.
Она ждала чего-то лощёного. Барсетку, золотую цепочку, улыбку слишком широкую. Вошёл обычный мужик — крупный, немного сутулый, в клетчатой рубашке навыпуск. Принёс пакет — там оказался кусок домашнего сала в бумаге и банка варенья из крыжовника.
— Это с дачи, — сказал он Дарье. — Нина говорила, вы крыжовниковое любите.
Дарья посмотрела на банку. Потом на мать.
— Говорила, — подтвердила Нина Сергеевна.
Сели за стол. Нина разлила чай. Дарья сидела прямо, руки сложила перед собой — как на собеседовании, только непонятно кто кого собеседует.
— Значит, вы из Воронежа, — начала она.
— Из Воронежа, да. Сорок лет там прожил. Потом жена... — Геннадий помолчал секунду. — Восемь лет назад остался один. Сын позвал сюда, помог с работой, так и осел.
— Сын чем занимается?
— Айтишник. Умный парень. — Геннадий сказал это ровно, без особой теплоты. — Только занятой очень. Видимся редко.
Дарья покосилась на мать. Та помешивала чай и смотрела в кружку.
— И давно вы один?
— Даша, — тихо сказала Нина.
— Нет, пусть, — Геннадий не обиделся. — Давно. Привык уже. Или думал, что привык. — Он положил руку на стол — широкую, рабочую, с мозолями у основания пальцев. — Дочь, я понимаю, что со стороны это выглядит быстро. Но я в том возрасте, когда не вижу смысла тянуть. Не потому что тороплюсь. А потому что зачем?
— Зачем торопиться — или зачем тянуть?
— Зачем тянуть. — Он посмотрел на неё спокойно. — Мне пятьдесят три. Вашей маме сорок пять. Это не двадцать лет, когда можно год встречаться, потом ещё год думать. Время другое.
Дарья помолчала. Взяла ложку, повертела.
— А квартира. Мамина квартира.
— Даша! — Нина подняла голову.
— Нет, мама, это важно. — Дарья смотрела на Геннадия. — Я должна спросить.
— Спрашивай, — сказал он без раздражения.
— Вы понимаете, что у мамы есть квартира. Трёхкомнатная, в хорошем районе. Вы переедете к ней. После регистрации у вас появятся права...
— Даша, — Геннадий перебил её негромко, — я не за квартирой. Своё имущество есть. Сыну оставлю. Если хотите — бумаги оформим, нотариус, всё как положено. Мне не нужна ваша квартира. Мне нужна ваша мать.
Последнюю фразу он сказал просто. Без пафоса. Как говорят о чём-то, что давно решено и сомнению не подлежит.
Дарья посмотрела на мать. Нина Сергеевна смотрела на Геннадия — и в этом взгляде было что-то, чего Дарья у неё прежде не видела. Не восторг, не влюблённость — что-то потише и прочнее.
— Варенье попробуй, — сказала Нина дочери. — Он сам варил.
Дарья взяла ложку. Попробовала.
— Вкусное, — призналась она нехотя.
Геннадий кивнул. Взял свою кружку. И они все трое немного помолчали — не неловко, а почти по-домашнему.
Брат позвонил на следующий день.
Дарья ещё не успела ни с кем поговорить — мать сама рассказала. Или Геннадий. Неважно. Витька объявился в половине девятого утра, и по голосу было слышно — уже завёлся.
— Ты в курсе вообще? — с порога, без здрасьте.
— В курсе, — сказала Дарья.
— И что молчишь?!
— А орать зачем?
— Даш, она его три месяца знает! Три! Он там уже, поди, всё прикинул — квартира, дача, пенсия через двадцать лет...
— Витя, у неё нет дачи.
— Ну квартира тогда!
Дарья отошла от окна, села на подоконник. За стеклом моросило — мелко, нудно, по-сентябрьски.
— Я вчера с ним познакомилась.
— И?
— Нормальный мужик.
В трубке помолчали.
— Даш. «Нормальный мужик» — это не аргумент. Мошенники тоже нормальные, пока не получат своё.
— Витя, он сам предложил нотариуса. Сказал — оформим бумаги, чтобы вопросов не было.
Пауза стала длиннее.
— Сам предложил?
— Сам.
— Ну... — Витька засопел. — Это ещё хитрее. Войти в доверие через нотариуса — это вообще высший пилотаж.
— Господи, Витя.
— Что — Витя?! Я за мать беспокоюсь!
— А она знает?
— Что?
— Что ты за неё беспокоишься. Ты ей позвонил сначала?
Пауза.
— Я тебе позвонил.
— Понятно. — Дарья вздохнула. — Ты когда ей последний раз звонил вообще?
— Даш, при чём тут...
— При том. Позвони матери. Поговори с ней. Не обо мне, не через меня. С ней.
Витька буркнул что-то неразборчивое и отключился.
Нина Сергеевна узнала о Витькиных звонках через три дня — когда он приехал сам. Без предупреждения, в воскресенье, в десять утра. Геннадий как раз чинил кран в ванной — что-то там подтекало со среды, Нина упоминала вскользь, а он взял и приехал с инструментами.
Витька столкнулся с ним в коридоре.
— Это кто? — спросил он у матери громко, как будто Геннадия рядом не было.
— Витя, познакомься. Это Гена.
— Я понял, что Гена. — Витька смотрел на него с таким видом, будто оценивал подержанный автомобиль на предмет скрытых дефектов. — И чего ты тут делаешь?
— Кран чиню, — сказал Геннадий.
— Сантехника вызвать нельзя было?
— Витя, — Нина Сергеевна тронула сына за рукав.
— Мам, я просто спрашиваю!
— Сантехника ждать две недели, — сказал Геннадий спокойно. — А течёт сейчас. — Он повернулся обратно к ванной. — Ещё минут двадцать, и всё будет готово.
Витька проследил за ним взглядом. Потом повернулся к матери — и что-то в его лице изменилось. Что-то, что Дарья потом не смогла бы описать точно, если бы присутствовала. Что-то между растерянностью и обидой.
— Мам. Ты серьёзно.
— Серьёзно, Витя.
— Ты нас даже не спросила.
Нина Сергеевна посмотрела на него — долго, внимательно.
— Тебе сколько лет?
— Тридцать два.
— Тридцать два. — Она кивнула. — А мне когда ты женился — ты меня спрашивал?
— Это другое.
— Одно и то же. Витя, ты взрослый. Я взрослая. Я не замуж за него выхожу тебе назло. Я выхожу, потому что мне с ним хорошо.
— С чужим мужиком!
— Он уже не чужой. — Нина сказала это тихо, но так, что Витька замолчал.
Из ванной донёсся лязг инструмента, потом звук воды — проверяет — потом тишина.
— Готово, — сказал Геннадий, выходя и вытирая руки полотенцем. Посмотрел на Витьку. — Чаю хочешь?
Витька открыл рот. Закрыл.
— Что?
— Чаю. Нина говорила, ты с дороги всегда голодный.
Витька посмотрел на мать. Та смотрела в сторону с таким видом, будто происходящее её не касается.
— Ну... — Витька помял кепку в руках. — Можно.
Свадьбу назначили на третью субботу сентября.
Нина хотела тихо — кафе, человек двадцать, без лишней суеты. Геннадий согласился. Дарья взялась помочь с организацией, Витька демонстративно самоустранился, хотя в последнюю неделю звонил матери уже сам, без посредников, и разговоры становились длиннее.
За два дня до свадьбы приехал Костя.
Сын Геннадия.
Нина о нём знала немного — тридцать лет, программист, живёт с девушкой, занятой. Геннадий рассказывал скупо, без жалоб, но между словами читалось: отношения натянутые, встречаются редко, говорят ещё реже.
Костя появился вечером, когда Дарья как раз сидела у матери — разбирали, кто где сядет, кому какой букет. Геннадий открыл дверь и замер на секунду — видно было, что не ждал так скоро.
— Ты приехал, — сказал он.
— Приехал, — сказал Костя. — Привет.
Они обнялись — коротко, по-мужски, с похлопыванием по спине. Дарья смотрела из кухни и думала, что у них с Витькой примерно так же.
Костя оказался похож на отца — та же крупность, те же руки. Только смотрел иначе — с прищуром, с какой-то внутренней настороженностью, которую не успел убрать с лица.
— Нина Сергеевна? — спросил он, увидев мать.
— Она самая. — Нина протянула руку. — Чай с дороги?
— Можно.
Сели. Дарья собралась уходить — почувствовала, что разговор будет не для неё. Нина жестом остановила: сиди.
Пили чай. Костя молчал — не грубо, но плотно. Геннадий говорил о погоде, о том, что кафе хорошее, что народу будет немного. Костя кивал.
Потом сказал:
— Пап. Можно я скажу?
— Говори.
Костя поставил кружку.
— Я не против. Я хочу, чтобы ты понял — я правда не против. Ты один долго. Это... — Он помолчал. — Я знаю, что я редко. Я понимаю. Но я хочу спросить. Ты уверен?
— Уверен.
— Вы три месяца знакомы.
— Три с половиной.
— Пап.
— Костя. — Геннадий посмотрел на сына — не строго, но серьёзно. — Ты мне звонишь раз в две недели. Иногда реже. Я не в обиде — у тебя своя жизнь, так и должно быть. Но ты звонишь, и я слышу твой голос, и мне легче. А потом кладу трубку. И тишина. Три года такой тишины. Пять. Восемь. Ты понимаешь, что такое восемь лет тишины?
Костя смотрел на стол.
— Понимаю.
— Не понимаешь. Пока не понимаешь. — Геннадий сказал это без упрёка. — Дай бог, долго не поймёшь. — Он взял кружку. — Нина — она... мне с ней не тихо. Она спорит. Она переставляет мои вещи и сердится, когда я кладу ключи не туда. Она смеётся над своими же шутками. Это живое, Кость. Я отвык от живого.
Дарья смотрела в свою кружку. Краем глаза видела, как мать перебирает листки со списком гостей — перебирает и не читает.
— Я буду на свадьбе, — сказал Костя наконец.
— Знаю.
— И Катю возьму. Ты с ней не знаком ещё.
— Знаю. Она дизайнер?
— Архитектор.
— Путаю всегда. — Геннадий чуть улыбнулся. — Познакомимся.
Помолчали.
Потом Костя посмотрел на Нину Сергеевну — так, будто только сейчас увидел её по-настоящему.
— Вы его не обидите?
Нина отложила листки.
— Постараюсь.
— Он... — Костя остановился. — Он когда переживает, он молчит. Совсем. Вы не думайте, что ему всё равно. Он просто молчит.
— Я заметила, — сказала Нина.
— Ну и хорошо. — Костя взял кружку. — Тогда нормально.
Гром грянул на следующий день.
Позвонила Тамара — подруга Нины, та самая, с дачи, где всё началось. Голос — натянутый, виноватый.
— Нин. Я должна тебе сказать кое-что. Я не хотела раньше, но теперь... В общем, у Гены в Воронеже — там есть женщина. Я не знаю точно. Мне сказали. Галка сказала, она там живёт, говорит — видела их вместе весной, незадолго до того как он сюда перебрался.
Нина Сергеевна стояла у окна. Дарья была рядом — приехала с утра, помочь с последними приготовлениями.
— Ты слышишь меня? — спросила Тамара.
— Слышу.
— Я не говорю, что это правда. Я говорю — Галка сказала.
— Галка, — повторила Нина. — Галка Фомина?
— Ну да.
— Галка Фомина, которая говорила, что мой Витька в школе чужие завтраки ел. Потом выяснилось — это был не Витька.
Пауза.
— Нин, я просто...
— Тома. Спасибо. Я услышала. — Нина нажала отбой.
Повернулась к Дарье. Дарья смотрела на неё.
— Слышала? — спросила Нина.
— Слышала.
— И?
Дарья помолчала. Встала. Прошла к окну рядом с матерью.
— Спросишь у него?
— Не знаю. — Нина смотрела во двор. — Если спрошу — это значит, что я не верю. А если не верю — зачем тогда всё это.
— Мама. Это не про доверие. Это про то, что ты имеешь право знать.
Нина долго молчала.
— Ты права.
Геннадий приехал в три. Привёз костюм из химчистки, поставил у вешалки. Нина встретила его в коридоре — Дарья ушла на кухню, но дверь оставила приоткрытой.
— Тебе звонила Тамара, — сказала Нина.
— Знаю. Мне тоже звонила. — Геннадий снял куртку. — Это Инна. Мы расстались в марте. Два года были вместе, потом я понял, что нам не по пути. Она хотела, чтобы я остался в Воронеже. Я не хотел оставаться. Там всё — где жена похоронена, где всё стоит и не движется. Я уехал. Она обиделась. Видимо, не простила.
— Почему не рассказал?
— Потому что прошлое. — Он посмотрел на неё. — У тебя разве прошлого нет?
Нина помолчала.
— Есть.
— И ты мне про всё рассказала?
Пауза стала долгой. Из кухни не доносилось ни звука — Дарья там не дышала, наверное.
— Нет, — сказала Нина.
— Вот. — Геннадий не торжествовал, просто констатировал. — Нина. Я не скрывал. Просто не рассказывал. Это разное.
Нина смотрела на него. На клетчатую рубашку, на мозоли, на то, как он стоит — спокойно, не оправдывается, не суетится.
— Завтра свадьба, — сказала она наконец.
— Завтра свадьба, — согласился он.
— Тогда иди чай пить. Дарья пирог привезла.
— С чем пирог?
— С капустой.
— Люблю с капустой.
Дарья на кухне выдохнула. Поставила чайник.
Расписались в половине двенадцатого.
Без помпы — маленький зал, пять рядов стульев, букет из белых хризантем. Регистраторша читала положенный текст про ячейку общества, Геннадий стоял прямо и смотрел на Нину, Нина смотрела на регистраторшу и чуть щурилась — контактные линзы жали с утра, но очки в такой день она надевать отказалась.
Витька стоял рядом с Дарьей. Галстук затянул криво, она поправила — он не стал отбиваться.
Когда сказали «можете поздравить», Костя захлопал первым. Негромко, но первым.
В кафе Дарья оказалась за одним столом с Костиной Катей — невысокой, стриженой, с манерой слушать очень внимательно и почти не говорить самой. Они разговорились случайно — про планировку маленьких квартир, потом про детей, потом про то, как тяжело жить в одном городе с родителями и одновременно почти не видеть их.
— Мы живём в двадцати минутах от его отца, — сказала Катя тихо. — Двадцать минут на метро. И виделись — я посчитала как-то — раз в шесть недель в среднем.
— Почему?
— Не знаю. Само так вышло. Работа, планы, всегда что-то. — Катя посмотрела на Геннадия, который о чём-то разговаривал с Витькой. — А сегодня смотрю на него — и думаю: он же старше стал. Я просто не замечала.
Дарья ничего не ответила. Взяла бокал. Посмотрела на мать — Нина сидела рядом с Геннадием, что-то говорила ему тихо, он наклонился ближе, чтобы расслышать. Обычный жест. Простой.
Но Дарья вдруг вспомнила, как приезжала прошлой зимой — мать открыла дверь в старом халате, с книгой в руке, и в коридоре было как-то очень тихо. Не уютно тихо. А просто — пусто.
Витька догнал её у гардероба.
— Слушай. — Он помялся. — Нормальный мужик.
— Я знаю, — сказала Дарья.
— Ну. — Витька пожал плечом. — Кран починил опять же.
— Витя.
— Что?
— Позвони маме на неделе. Просто так. Не по делу.
Он скривился — привычно, защитно.
— Ну позвоню.
— Не «ну позвоню». Позвони.
Витька надел куртку. Помолчал.
— Ты думаешь, ей было совсем плохо одной?
Дарья застегнула пуговицу.
— Я думаю, нам повезло, что она нашла себе кого-то. А не стала ждать, пока мы раз в месяц соизволим приехать.
Витька не ответил. Но в щёку её чмокнул — что делал крайне редко, только когда чувствовал себя виноватым.
Нина Сергеевна обнаружила записку вечером — когда вернулись домой и Геннадий разбирал куртку.
Из кармана выпал сложенный листок. Она подняла — он махнул рукой, мол, это тебе, Костя оставил, когда прощались.
Развернула.
Там было три строчки, корявым почерком:
Нина Сергеевна. Спасибо, что он теперь не один. И что вы, кажется, тоже не будете.
Костя.
Нина сложила листок обратно. Положила на полку — к ключам, к квитанциям, к мелочам, из которых складывается каждый день.
— Чай будешь? — спросил Геннадий из кухни.
— Буду, — сказала она.
— С чем печенье взять, с маком или с орехом?
— С маком.
— Сейчас.
Нина Сергеевна сняла туфли. Прошла в кухню. Там горел свет, на плите свистел чайник, и Геннадий гремел шкафчиком в поисках печенья — привычно, как будто делал это уже давно.
Она села за стол. На свой стул. Напротив теперь тоже был чей-то стул.
Не пустой.