Эта мания меня завораживала.
Я идеализировал ее так долго и так старательно, что в какой-то момент эта приторная нежность стала сладкой до тошноты. Как дешевый крем на торте. Как сироп от кашля. Как любовь, которую придумал себе человек, чтобы не признавать: ему просто хочется быть нужным.
Иногда меня мутило от самого себя.
Но, к счастью, вселенная умеет быть жестокой. Иногда она подстраивает моменты, в которых ты больше не Алиса в кроличьей норе. Ты не герой. Не спаситель. Не человек с тонкой душевной организацией.
Ты просто стоишь посреди коридора и видишь реальность.
Меня срочно вызвали в женское отделение.
Психомоторное возбуждение.
Я бежал что есть мочи. Женский вопль разносился по всему интернату. Он бился о стены, летел по коридорам, заползал под кожу. Такой крик невозможно не услышать. Такой крик потом еще долго живет внутри головы и открывает рот, когда вокруг становится тихо.
Она лежала на полу.
Орала.
Раздирала на себе одежду и кожу. Лицо было в ссадинах. Волосы растрепаны. Глаза широко раскрыты, но смотрели не на нас. Не в комнату. Не в мир.
Она кричала, чтобы все исчезли.
Чтобы все растворились.
Чтобы нас не стало.
Когда медсестра уже стояла наготове, а шприц был набран, я вошел в палату и попытался ее зафиксировать. Я делал это максимально аккуратно. Настолько аккуратно, насколько вообще можно быть аккуратным, когда человек рвется из собственных костей.
Я старался не причинить ей больше вреда, чем она уже причинила себе сама.
Но ее глаза были стеклянными.
Она не понимала, что делает.
Не понимала, кто перед ней.
Не понимала, где находится.
Не понимала, что я — это я.
И, наверное, это было самое честное, что между нами когда-либо происходило.
Я чувствовал ее тело.
Ее нежное, ухоженное тело.
Тело, в котором еще оставались следы прошлой жизни. Хорошая генетика. Привычка следить за собой. Память о том времени, когда она была не пациенткой, не диагнозом, не историей болезни, а просто женщиной, которая утром расчесывает волосы и выбирает, чем пахнуть сегодня.
Я заставил себя не думать.
Не смотреть.
Не представлять.
Не вспоминать.
Стереть.
Вырезать.
Отменить.
И все равно мне стало мерзко.
Не от нее.
От себя.
От того, что даже в этот момент, среди крика, ссадин, шприца и санитарной суеты, во мне могло шевельнуться что-то лишнее. Что-то грязное. Что-то, что я потом мог бы оправдать усталостью, стрессом, любовью, состраданием — любым красивым словом, лишь бы не называть вещи своими именами.
Мне стало противно от мысли, что я мог воспользоваться этим моментом в голове.
Не руками.
Не действием.
Но воображением.
А иногда воображение — это тоже место преступления.
Именно тогда иллюзия треснула.
Не красиво.
Не драматично.
Просто сломалась.
Я понял, что она не кроткая робкая девушка из моей фантазии. Не тихая птица в клетке. Не прекрасная жертва, которую нужно спасти. Не образ, который можно бережно носить в себе и называть это любовью.
Она была человеком.
Точнее, ментально сломанным человеком.
Точнее — человеком.
Просто человеком.
А человек не обязан быть удобным для чужой нежности.
Прошло несколько дней.
Она снова сидела рядом со мной на улице.
Так же близко.
Так же молча.
Будто ничего не произошло.
Будто палата, крик, ссадины, шприц — все это было не с ней. Не со мной. Не с нами.
Я протянул ей сигарету. Ту самую, которую купил специально для нее. И зажигалку — чтобы давать ей прикурить, если попросит.
Маленький ритуал.
Маленькая взятка.
Маленькое доказательство того, что я хороший.
Я спросил, не болят ли у нее ссадины и царапины.
Она посмотрела на меня и ответила так больно, что я снова возненавидел себя.
— Вы ведь тоже думаете, что я несчастная?
Я не сразу нашелся.
— Я не знаю, что я думаю.
Она усмехнулась. Не зло. Хуже. Устало.
— Знаете. Просто стесняетесь. Вы все одинаково смотрите. Сначала жалеете. Потом привыкаете. Потом начинаете считать, что имеете право знать, что мне нужно.
Я молчал.
Потому что она сказала правду.
А правда редко звучит как откровение. Чаще она звучит как пощечина.
Потом она сказала, что не просила ее спасать.
Что ее вообще никто не спрашивал.
Что она ненавидит своих спасителей.
Тех, кто держал.
Тех, кто вытаскивал.
Тех, кто возвращал ее обратно в тело, в палату, в расписание, в таблетки, в жизнь, которую она, возможно, уже не выбирала.
И тогда я понял: может быть, она ненавидит и меня.
Не особенно.
Не лично.
Просто как часть системы.
Но пока я приношу ей сигарету, она будет сидеть рядом.
И самое страшное было не в этом.
Самое страшное было в том, что мне этого хватало.
Обнял. Приподнял. Прижал… Но правильно ли я поступаю? Если да, поставьте лайк и следите за продолжением этой запутанной истории.
Если нет, жду ваших комментариев.