Костя санитар

Её привезли в ПНИ под вечер, когда накрапывал дождь. Девушка сидела у окна, прижимая к груди пакет с вещами. В пакете лежали две кофты, расчёска без нескольких зубцов и детская фотография, заломленная пополам. Она не плакала. На вопросы отвечала после долгих пауз, будто слова находились в другой комнате и надо было дождаться, пока их принесут. Я стоял рядом. Сопровождавшие её не знали, чего от неё ждать. Пока врачи пытались заговорить с девушкой, я заглянул в личное дело. Там значилось: «Социальная дезадаптация...

В тускло освещенной палате, где уж третий год не работал выключатель, я пребывал в угрюмом раздумье. Стены, изъеденные временем, холодили меня, а тишина, словно свинцом налитая, давила на виски. Нащупав свои старые, стоптанные тапочки, я, словно в забытьи, отправился, следуя за санитаркой, которая, не дожидаясь меня, торопливо шла вперед. Меня подгоняли резкие выкрики, наполненные грубым матом, как будто я был животное, которому следовало поскорее покориться. Оскорбление, унижение обожгли меня, как пламя...

Сумрак вечера подступал с безжалостной тяжестью, как бы сама пропасть подняла свои бездонные тучи, чтобы покрыть землю тяжёлым покровом. Врачи, изверги в белых халатах, травили организм препаратом, что подобно крепкому похмелью не отпускал сознания. Бежать — казалось бы, выход! Но страх бегства возрастал стократно, подобно кошмару, в котором открываешь дверь, а за нею — ужасное существо, преисполненное жутью. Сосед по палате уже третий час без устали бился головой о стену, а медсестра, безразличная и равнодушная, всё это время попивала чай...

— А врача можно? Вы же просто санитар. Мужчина сказал это без злобы. Даже вежливо. Как говорят человеку, который случайно оказался у нужной двери. — Можно. Уточню у медсестры. Он приехал к отцу. Привёз пакет одежды, новые тапочки и целую папку вопросов. Вопросы у него были правильные. Про питание, назначения, обследования. Я и сам хотел бы, чтобы у каждого нашего проживающего был такой человек с папкой. Но слово «просто» всё равно зацепилось. Наверное, потому что я в тот момент стоял с мешком грязного белья...

В половине восьмого я уже искал левый ботинок. Не лекарство. Не документы. Ботинок сорок третьего размера, коричневый, с расползшимся шнурком. Геннадия Павловича должны были везти на обследование. Машина ждала внизу. Медсестра собирала бумаги, водитель звонил третий раз, а Геннадий Павлович сидел на кровати в одном ботинке и никуда не собирался. — Давайте другие наденем, — предложил я. Он покачал головой. — Есть хорошие. Чёрные. Почти новые. — Эти мои. Вот тут и началась работа санитара, о которой я раньше мало что знал...