Костя санитар

Таких людей не уважают даже там, где их вроде бы должны защищать. Женю у нас не любили давно. Его могли толкнуть, обругать, унизить — иногда просто потому, что он раздражал одним своим присутствием. После этого он прибегал в санитарскую, как побитый щенок: жаловался, показывал синяки, называл имена. В первые годы я пытался вмешиваться. Разнимал, отчитывал, объяснял, что нельзя превращать отделение в тюремный двор. Потом понял: Женя не всегда был безвинной жертвой. Я вспоминаю его взгляд, ехидную улыбку и некую усмешку в те минуты...

Я до сих пор иногда думаю: как это вообще так вышло, что, проработав столько лет в психушке, я не сошёл с ума? А может, сошёл. Просто не заметил. Или заметил, но, как водится, решил не придавать этому значения. У нас ведь как: если спросить проживающего прямо, без реверансов: «Ты что, псих?» — он с полной уверенностью ответит, что нет. Категорически нет. Потому что псих, как принято считать, своего безумия не признаёт. А я вот признаю, что со мной что-то не так. Значит, может быть, я ещё не окончательно доехал...

Это были лихие времена — время, когда интернаты существовали для детей, стариков и тех, кого общество не хотело видеть на улицах. Психоневрологических учреждений было немного, и за их стенами оказывались самые тяжелые, самые беспомощные, самые неудобные для окружающих люди. А обычный инвалид оставался на плечах родных. Таких семей были тысячи. Они жили за закрытыми дверями, и никто не знал, что в соседней квартире Сергей Александрович после инсульта двадцать лет не вставал с кровати. Что рядом с...

Когда я был молодым пацаном — бегал по крышам гаражей, орал вслед прохожим и дразнил людей за то, с чем они родились, — я даже представить не мог, что однажды сам окажусь рядом с такими людьми. Не мимо пройду. Не отвернусь. А буду кормить, поднимать, мыть, разговаривать, ждать хоть какой-то реакции. Буду работать в интернате. И вот там меня однажды будто холодной водой окатило. В списках проживающих я увидел фамилию, знакомую с детства: Швалевы. Фамилии изменены, но тогда эта фамилия встала перед глазами так ясно, будто я снова стоял во дворе своего дома...

Я так и не смог привыкнуть к ней. Сначала мне казалось, что это всего лишь плод больного воображения — уродливая фантазия, рожденная бессонницей, усталостью и тем вязким, серым отчаянием, которое годами оседало где-то под ребрами. Я убеждал себя, что стоит только выспаться, уехать, сменить воздух, перестать пить крепкий кофе по ночам — и все пройдет. Но она не проходила. Она была рядом задолго до того, как заговорила. Я понял это слишком поздно. Она пряталась в паузах между ударами сердца, в тишине пустой комнаты, в черных стеклах окон после полуночи...