Костя санитар

Как понять, какой любовью ты любишь? Правильной? Чистой? Человеческой? Или ты просто больной извращенец — по мнению людей, которые давно забыли, что такое любовь, но отлично помнят, как надо осуждать. Меня всегда трогали парочки в нашем интернате. Он — с умственной отсталостью. Она — с приобретенным ментальным расстройством. Два человека, которых мир заранее списал. Без права на сложные чувства. Без права на драму. Без права на любовь, если любовь не одобрена кем-то здоровым, умным и в белом халате...

Эта мания меня завораживала. Я идеализировал ее так долго и так старательно, что в какой-то момент эта приторная нежность стала сладкой до тошноты. Как дешевый крем на торте. Как сироп от кашля. Как любовь, которую придумал себе человек, чтобы не признавать: ему просто хочется быть нужным. Иногда меня мутило от самого себя. Но, к счастью, вселенная умеет быть жестокой. Иногда она подстраивает моменты, в которых ты больше не Алиса в кроличьей норе. Ты не герой. Не спаситель. Не человек с тонкой душевной организацией...

Выходные закончились. Те самые дни, когда работа должна исчезать. Растворяться. Испаряться вместе с недопитым кофе, грязной посудой и уведомлениями, на которые не отвечаешь принципиально. Прошли дни, в которые я обычно забывал про отделение...

Она подошла ко мне робко. Почти бесшумно. Как подходят к чужой боли: тихо - беззвучно. Села рядом. Минуту сидела неподвижно. Смотрела куда-то перед собой, будто там, в пустоте, висела инструкция, как жить дальше. Потом повернулась ко мне — и в ее лице было столько надежды, столько отчаянной энергии, что у меня внутри все дрогнуло. Не сердце. Ниже. Глубже. Там, где у человека лежит все, о чем он предпочитает не думать. Она попросила прикурить. Я не курю уже много лет. Она опустила глаза. В пальцах у нее была сигарета — тонкая, белая, нелепая...

Она вывалилась из квартиры как ошибка, которую уже нельзя спрятать. Ее вытащили наружу голой. Беззащитной. Слишком живой для места, где жизнь давно перепутали с разложением. Она не понимала, кто эти люди. Не понимала, почему руки хватают ее за плечи. Почему асфальт холодный. Почему воздух режет кожу, как стекло. И тогда сработало тело. Не разум. Не память. Тело. Она начала биться, царапаться, кусаться, вырываться так, будто каждый вдох здесь — это приговор. Она проклинала всех подряд. Полицию. Врачей...

Каждое утро, около семи, Юрка просыпался сам. Будто внутри у него был маленький будильник, который шептал: «Вставай, сейчас Лёха включит игру». В квартире было тихо. На кухне гудел холодильник, за стеной кто-то кашлял. В зале спала Оксана. От неё пахло табаком и вчерашним перегаром. Юрка знал: будить её нельзя. Если разбудить — день сразу станет плохим. Он босиком пробирался к старому пузатому телевизору. Нажимал кнопку, убавлял звук почти до нуля и выдвигал панельку настройки. Потом начинал крутить маленькое колёсико...

Андрей Викторович был самым обыкновенным мужчиной — немного за шестьдесят. Когда я впервые его увидел, у меня невольно возник один вопрос: «Почему?» Обычно я редко спрашиваю себя, почему тот или иной человек оказался в ПНИ. Чаще всего причина угадывается почти сразу. Иногда — по лицу. Иногда — по первому разговору. У кого-то речь с трудом пробивается сквозь дефект. У кого-то фразы рассыпаются, не успев сложиться в мысль. У кого-то взгляд живёт отдельно от тела — будто человек присутствует здесь только наполовину...

Как наступает весна, так в ПНИ наступает настоящий парад моды. Каждый пытается выделиться своим стилем. И мода, скажу я вам, не чужда даже тем людям, которые вроде бы за ней не следят и жителей города редко видят, кроме как нас, сотрудников, да и то в униформе. И тут всё как в природе. Мальчики у нас выделяются большей красотой и изобретательностью, чем девочки. Поясню: в мире животных, кем в какой-то степени и являются люди, самцы всегда выделялись красотой. Павлин хвост распушит, петушок гребень...

Иногда вся жизнь может пойти наперекосяк за одну секунду. Не постепенно. Не с предупреждениями. Не так, чтобы успеть подготовиться, собрать волю в кулак, вдохнуть поглубже и сказать себе: «Я справлюсь». Нет. Просто звонок. Просто чужой голос в трубке. Просто несколько слов, после которых прежней жизни больше нет. Аля была молодой мамой. Хотя в сорок лет ее уже, наверное, так не называют. Но она сама будто не знала своего возраста. Легкая, яркая, быстрая на подъем. Стильно одевалась, любила смеяться, умела ловить на себе взгляды и, кажется, только хорошела с годами...

Это был самый обычный день. Без особой радости и без особой беды. Просто утро, каких здесь бывает много: завтрак, приём медикаментов, сонные лица, привычная суета в коридорах. Кто-то собирался на прачку — нести тяжёлые тюки с бельём. Кто-то уже устроился в холле перед телевизором. Кто-то молча сидел у окна, будто ждал от этого утра чего-то большего, чем оно могло дать. Я зашёл в отделение и почти сразу, с самым серьёзным лицом, но с хитрой ухмылкой, начал упрашивать Варвару Владимировну: — Только, пожалуйста, не надо громко поздравлять меня с днём рождения...

Вася всю жизнь прожил в интернатах. Он не то чтобы смирился с этим — он просто другой жизни не знал. Хотя родственники у него были живые: тётка, ещё какие-то дальние, которые вроде бы есть, но как будто за стеклом. Где-то там, в обычной жизни, куда Васю никто особенно не звал. Вася был из тех покладистых мальчиков, которые с детства ищут, куда бы себя пристроить. Ещё в детском доме он любил помогать санитарочкам: то подоконники от пыли протрёт, то рядом идёт и ведро с водой за ней тащит, то воду поменяет, то тряпку подаст...

В нашем отделении тихий час никогда не был про сон. Сон — это когда спокойно. А у нас просто выключали лишние звуки. Проживающие лежали по палатам. Санитары курили у черного хода. Медсестра на посту выводила ровные строчки в журнале. В холле бубнил телевизор — про погоду, пробки и чужую нормальную жизнь. Тихий час — это когда все делают вид, что ничего не происходит. Андрей тоже был тихим. Не орал. Не пил на смене. Не хлопал дверями. Ходил мягко, говорил ровно, улыбался скупо. Из таких, про кого потом говорят: «Да нормальный мужик был»...