Два лица Эдварда Мордрейка.
Этот рассказ о том, как один человек носил на затылке собственную тьму и отчаянно пытался от неё избавиться.
Тот, кто хоть раз слышал шёпот из собственного затылка, уже никогда не будет спать спокойно.
Представьте: глубокая ночь, вы почти провалились в сон, и вдруг на затылке, там, где не должно быть ни рта, ни языка, — кто-то шевелит губами. Слова неразборчивы, но интонация леденит кровь.
В 1896 году в медицинском сборнике «Аномалии и курьёзы медицины» появилась заметка о человеке, для которого этот кошмар был не галлюцинацией, а повседневностью. Его звали — Эдвард Мордрейк.
Впрочем, был ли он на самом деле, или его придумали викторианские газетчики, которым осточертело писать о королеве и колониях, — вопрос отдельный.
Но история, записанная сто тридцать лет назад, до сих пор заставляет кожу покрываться мурашками. Не потому, что она правдива.
А потому, что она слишком удобно ложится в древний как мир сюжет о двух душах в одном теле — о свете, обречённом соседствовать с тьмой на кратчайшей дистанции, какой только можно вообразить.
Лондон, середина XIX века. Особняк Мордрейков в Графстве Кент — старый, каменный, увитый плющом, который рос так густо, что даже днём в коридорах царил зелёный сумрак.
Мордрейки были древней фамилией, чьё влияние простиралось от парламента до колониальных чайных плантаций. Они не нуждались в представлениях, и потому редко появлялись в свете.
Когда у леди Мордрейк родился сын, акушерка вскрикнула и выронила ножницы. Ребёнок кричал, как все младенцы, но затылок его имел странную выпуклость — такую, будто две головы пытались поместиться в одну черепную коробку.
Через несколько дней стало ясно: это действительно второе лицо. Неполное, паразитическое, но лицо — с глазами, носом, губами, которые шевелились, когда основной рот сосал грудь.
— Это дьявольщина, — прошептала леди Мордрейк, глядя в люльку.
— Мы должны позвать священника.
Но лорд Мордрейк, человек прагматичный до мозга костей, вызвал не священника, а врача из Королевского медицинского общества. Доктор Стивен Харгрейв, худой, с пенсне на цепочке, осмотрел ребёнка и сказал:
— Это редчайший случай craniopagus parasiticus, милорд. Сросшиеся близнецы, но второй — нежизнеспособен, он питается за счёт первого. Однако его нервные окончания сохранили активность. Мальчик будет жить, но... второе лицо останется с ним навсегда.
Лорд Мордрейк сжал челюсть.
— Вы можете его удалить?
— Операция — смертельный риск. Я не возьмусь. Никто не возьмётся.
Так маленький Эдвард получил свою тень, приросшую к затылку.
Мальчик рос замкнутым, но одарённым. В семь лет он садился за клавесин и играл Баха так, что старый дворецкий плакал в углу.
Его переднее лицо — тёмные глаза, точёный нос, аристократическая бледность — считали красивым. Он говорил мало, но когда говорил — слушали. Слуги шептались, что в нём чувствуется порода.
Но стоило Эдварду повернуться спиной — и весь этот аристократический лоск рассыпался в прах.
Второе лицо, то, что пряталось в волосах на затылке, было уродливым: кожа морщинистая, глазное яблоко мутное, губы тонкие, искривлённые в некрасивой усмешке.
Оно не пило, не ело и не говорило вслух. Но глаза этого лица — чёрные, безжизненные — двигались. Они следили за слугами, когда те убирали комнату. Они провожали гувернантку взглядом, когда та выходила.
— Эдвард, — сказала ему однажды мать, когда он был уже подростком, — твоё... второе лицо... оно улыбнулось мне, когда я сказала, что твой отец болен. Ты это видел?
Эдвард молчал. Он знал, что эта улыбка была не его.
Друзья у Мордрейка были наперечёт — вернее, их не было вовсе. Те немногие, кто решался заговорить с ним на балах (он посещал их редко и всегда держался у стен), отмечали его остроумие, образованность, талант.
Один джентльмен даже сказал: «Вы одарены Божьей благосклонностью, мистер Мордрейк».
Эдвард тогда усмехнулся и ответил: «Бог любит шутить, сэр. Особенно над теми, кто приходит к нему с затылка».
Но настоящая драма разворачивалась по ночам.
Эдвард признавался своему камердинеру, старому Томасу (единственному, кому он доверял), что сон для него — пытка.
— Томас, — шептал он, сидя в кресле перед камином — оно говорит. Как только я начинаю проваливаться в сон, оно начинает шептать.
— Что оно говорит, сэр?
— Сначала мне казалось, что это бессмыслица. Просто набор звуков, как бормотание пьяного. Но теперь... я разбираю слова.
Оно говорит мне, что я — не наследник, что отец меня ненавидит. Что мать хотела утопить меня сразу после родов. Оно говорит мне, что я урод, и что мои друзья смеются за моей спиной.
Томас молчал, не зная, что ответить.
— Оно зовёт меня в тёмные комнаты, — продолжал Эдвард, и голос его дрожал.
— Оно напоминает мне о моих грехах. Оно... оно поёт мне колыбельные, но такие, что кровь стынет в жилах. Я просыпаюсь в холодном поту, а оно — оно улыбается. Я чувствую, как двигаются его губы у меня на затылке.
— Сэр, может быть, это просто сны?
Эдвард поднял на Томаса воспалённые глаза.
— Сны не говорят по-латыни, Томас. А оно говорит. Я проверил. Наутро я записывал фразы и давал их отцу-иезуиту в церкви. Он сказал, что это средневековые заклинания. Откуда у меня на затылке средневековые заклинания, Томас?
Томас ушёл, перекрестившись.
В двадцать лет Эдвард Мордрейк принял решение. Он объехал всех известных хирургов Европы — Вену, Берлин, Париж.
Он показывал им своё второе лицо, он предлагал любые гонорары, он даже подписывал документы о том, что врачи не несут ответственности за летальный исход. Он умолял:
— Вырежьте это. Я не хочу знать, что это такое. Я не хочу слышать его по ночам. Я согласен на смерть, только избавьте меня от этого шёпота.
Но врачи, осмотрев аномалию, качали головами. Кровеносные сосуды второго лица были переплетены с мозжечком Эдварда.
Тронь один — и он умрёт, не приходя в сознание. Тронь другой — останется парализован на всю жизнь. Никто не брался.
— Мистер Мордрейк, — сказал ему венский профессор, грузный мужчина с бородой, похожей на гнездо.
— Ваше второе лицо — это ваш близнец. Он — часть вас. Медицина бессильна. Смиритесь.
— Смириться? — переспросил Эдвард.
— Профессор, оно смеётся надо мной, когда я плачу. Когда моя мать умерла — я рыдал у её постели, а оно широко улыбалось и кивало. Я видел это в зеркале. Оно радовалось её смерти. И вы говорите мне — смириться?
Профессор развёл руками.
Эдвард вернулся в Кент, заперся в своей комнате .
Спустя три года, в возрасте двадцати трёх лет, его нашли мёртвым.
Утро было туманным, как и положено в английском графстве. Дворецкий вошёл в спальню с подносом — чай, тосты, джем — и увидел хозяина в кресле у окна.
Голова Эдварда была откинута на спинку. В правой руке он сжимал старый дуэльный пистолет — серебряный, с гравировкой, принадлежавший ещё деду. Левая рука лежала на подлокотнике.
Кровь была повсюду. Но не спереди.
Эдвард выстрелил себе в затылок. Прямо в то самое лицо, которое его мучило.
Врачи, вызванные поспешно, констатировали смерть мгновенную. Один из них, молодой интерн, осмелился заглянуть в рану на затылке и отшатнулся: второе лицо было разворочено пулей, но его губы... его губы всё ещё шевелились. Словно они договаривали последнее проклятие.
— Это невозможно, — сказал интерн, побледнев. — Оно же мёртво.
— Возможно, — ответил старший врач, старый циник. — Нервные окончания сокращаются. Игра природы. Ничего сверхъестественного.
Но никто ему не поверил.
После похорон — а Мордрейки похоронили сына в фамильном склепе, тайно, почти ночью — камердинер Томас нашёл на столе письмо. Адресовано оно было отцу Эдварда.
Вот что стояло в том письме:
« Отец.
Я не прошу прощения. Я прошу лишь об одном: до того, как меня положат в гроб, пригласите хирурга и велите удалить второе лицо.
Сожгите его. Измельчите. Развейте пепел над морем. Мне всё равно. Но только не позволяйте ему остаться на моём затылке в могиле.
Оно говорит, что будет шептать мне сквозь землю. Вечность. Оно хочет петь мне свои колыбельные, когда черви будут есть мою плоть. Я не вынесу этого даже там.
Если вы любили меня хоть немного — сделайте это.
Ваш сын, Эдвард».
Лорд Мордрейк прочитал письмо, помолчал, сложил его вчетверо и сунул в камин. Бумага вспыхнула.
Второе лицо так и осталось при Эдварде. Навечно.
