Когда в замочной скважине в тринадцатый раз за неделю повернулся чужой ключ, я поняла две вещи. Во-первых, у свекрови пора отобрать дубликат. Во-вторых, кастрюля борща объёмом в восемь литров, которую я доварила ровно двадцать минут назад, сейчас испарится, как бензин в дырявом баке. Запах наваристой говядины и свежего укропа ещё дрожал в воздухе, а в прихожей уже гремели чужие сумки, возвещая о прибытии саранчи. Я вытерла руки о кухонное полотенце, глубоко вдохнула и решила: всё, цирк закрывается, а клоуны идут ужинать в ресторан. За свой счёт.
Началось всё три месяца назад, когда мой муж Вадим мимоходом обронил маме, что я «божественно готовлю утку в яблоках». С тех пор наша двухкомнатная квартира превратилась в бесплатный филиал комбината общественного питания. К свекрови Галине Петровне быстро подтянулся её деверь Толик, а там и троюродная племянница Алина с вечно голодным парнем. Они не звонили. Они просто приходили, привлечённые запахом выпечки, как акулы на каплю крови в океане.
В этот четверг я застряла на работе, прибежала домой взмыленная и два часа стояла у плиты. Пальцы до сих пор пахли чесноком, а спина гудела, как трансформаторная будка.
Дверь кухонного гарнитура с грохотом распахнулась. На пороге стояла Галина Петровна в сопровождении Толика. Толик с ходу потянул носом воздух и довольно заурчал.
— Ой, Леночка, как удачно мы заскочили! — свекровь с ходу протиснулась к плите, шурша пакетами. — Мы тут мимо поликлиники шли, дай, думаю, проведаю детей. О, борщик! Вадимчик обожает твой борщ. Толя, садись к столу, не стесняйся.
— Добрый вечер, — я аккуратно сложила полотенце. Внутри меня закипало что-то покруче супа. — Галина Петровна, а Вадим ещё с работы не вернулся. И вообще-то, мы сегодня никого не ждали.
— Да брось ты, — отмахнулся Толик, усаживая своё грузное тело на мой любимый велюровый стул. Стул жалобно скрипнул. — Свои же люди, какая разница? Нам много не надо, по тарелочке — и мы пойдём. Леночка, а сальце к борщу есть? И горчички мазни на хлебушек.
Я посмотрела на его пухлые пальцы, уже тянущиеся к хлебнице. Нагнетание шло по часам. Каждый их визит был одинаковым: они съедали всё, оставляя мне гору грязной посуды и пустой холодильник. Вадим на мои жалобы лишь мямлил: «Ну это же мама, Лен, ей одиноко».
В этот момент в прихожую вошёл сам Вадим. Увидев родственников, он предсказуемо обрадовался:
— О, мам, дядь Толя! Привет. Ого, как вкусно пахнет! Лен, наливай всем, я голодный как волк.
Я обвела взглядом эту идиллию. Муж, усевшийся за стол с видом проголодавшегося султана. Свекровь, которая уже хозяйничала в моем шкафу, выуживая глубокие тарелки. Толик, разминающий пальцы в ожидании дегустации.
— Наливать, говоришь? — тихо спросила я. Мой голос прозвучал на удивление спокойно. Настолько спокойно, что Вадим замер.
— Ну да, — неуверенно повторил он. — А что такое?
— А то, дорогой мой, что я больше не кухарка, — я подошла к плите, решительно взяла прихватки и переставила дымящуюся кастрюлю на холодную конфорку. — И этот борщ никто из вас есть не будет.
В кухне повисла звенящая тишина. Слышно было только, как на улице сигналит машина.
— Леночка, ты чего это? — Галина Петровна поджала губы, её взгляд мгновенно стал холодным, как мартовский лёд. — Что за фокусы? Мы к вам с открытой душой, а ты супом попрекаешь? Подумаешь, тарелку жижи пожалела для матери мужа!
— Эта «жижа», Галина Петровна, стоила мне двух часов жизни после девятичасового рабочего дня, — я оперлась о столешницу, глядя ей прямо в глаза. — А ещё три тысячи рублей на говядину, фермерские овощи и зелень. За этот месяц вы поужинали у нас шестнадцать раз. Дядя Толик переехал жить в наш холодильник. Алина с парнем сожрали мою лазанью, которую я готовила на выходные. С меня хватит. Заведение закрыто на спецобслуживание. Навсегда.
— Лен, ну ты чего позоришь меня перед роднёй? — вспыхнул Вадим, его лицо пошло красными пятнами. — Тебе сложно тарелку супа налить? Что за мелочность?
— Сложно, Вадик. Если тебе не сложно — вставай и готовь сам. На всю свою телефонную книгу. А я умываю руки.
Я развернулась, зашла в спальню, заперла дверь и легла на кровать с книгой. За дверью ещё минут двадцать бушевала буря. Свекровь громко причитала о «неблагодарной невестке, которая держит её сына в чёрном теле», Толик обиженно сопел, а Вадим пытался их успокоить. Наконец, хлопнула входная дверь. Переругиваясь, родственники ушли.
Через минуту в спальню зашёл Вадим. Лицо обиженное, руки в карманах.
— Довольна? — буркнул он. — Мать ушла со слезами на глазах. Дядя Толик сказал, что больше к нам ни ногой. Нахамила старым людям, устроила скандал на ровном месте из-за копеечного супа. Сама-то голодная сидеть будешь? О брезгливости своей не подумала?
Я даже не подняла глаз от страницы.
— Насчёт голода не переживай. А вот ключи у твоей мамы я завтра заберу. Либо ты сам это сделаешь, либо я просто поменяю личинку замка. Выбирай.
Вадим со злостью хлопнул дверью и ушёл спать на диван в гостиную.
Прошла неделя. Всю эту неделю я принципиально не готовила ничего сложнее овсянки на воде. Холодильник сиял первозданной белизной пустоты. Вадим ходил мрачнее тучи, питался растворимой лапшой и покупными пельменями, демонстрируя мне всем своим видом глубочайшую обиду. Родственники затаились, выжидая, когда «неадекватная Лена» остынет и приползёт с извинениями и пирогами.
В следующую пятницу я вернулась домой пораньше. Вадима ещё не было. Едва я успела переодеться в домашнее, как в прихожей снова заскрежетал ключ. Сердце ёкнуло: неужели Галина Петровна решилась на штурм?
Дверь открылась. На пороге стоял Вадим. В руках у него было два огромных бумажных пакета, из которых шёл умопомрачительный, густой запах жареного мяса, специй и свежего чесночного лаваша. Настоящий кавказский шашлык.
Он молча прошёл на кухню, выставил на стол контейнеры со свиной шеей, запечёнными грибами, соусом сацебели и маринованным луком. Я застыла в дверях, вдыхая этот божественный аромат. Слюна отделилась мгновенно.
— Ну что, принципиальная моя, — Вадим обернулся, и на его лице вдруг появилась хитрая, совершенно не обиженная усмешка. — Садись есть, пока горячее.
— Это что, подкуп? — я прищурилась, сохраняя строгий вид, хотя желудок уже предательски заурчал. — Думаешь, купил шашлыка, и твоя мама снова может приходить со своим табором?
Вадим вздохнул, подошёл ко мне и положил на стол… связку ключей. Тот самый мамин дубликат с брелоком в виде матрёшки.
— Держи. Я забрал, как ты и просила. Чего мне это стоило — отдельная история, выслушал, что я подкаблучник и предатель семьи. Но знаешь, что самое интересное?
Я удивлённо уставилась на ключи, а потом на мужа:
— И что же?
Вадим почесал затылок и совершенно искренне рассмеялся:
— Вчера они все припёрлись к нам на дачу. Мама, Толик, Алина с парнем. Приехали «помогать» копать грядки, а на самом деле — просто посидеть на свежем воздухе. И мама, святая женщина, заявила, что раз уж ты объявила бойкот, то готовить сегодня буду я. Лен, они заставили меня чистить ведро картошки на допотопной тёрке, жарить три килограмма дешёвых купатов на углях в дыму, а дядя Толик ещё и выговорил мне, что мясо суховато, а пиво недостаточно холодное!
Вадим присел на стул, взял кусок шашлыка и с наслаждением зажмурился.
— Они сожрали всё за десять минут. Перепачкали весь дом, бросили мне гору жирной посуды со словами «ну ты же хозяин, приберись тут» и уехали на вечерней электричке. И тут до меня дошло. Шестнадцать раз за месяц, Лен… Как ты их вообще три месяца терпела и не прибила этой кастрюлей? В общем, я всё понял. Границы — вещь священная. Приятного аппетита, кухарка моя на пенсии. Передавай мне соус.