Я люблю порядок. Не стерильный, нет — я не маньячка с тряпкой и хлоркой. Я люблю порядок осмысленный. Когда каждая книга стоит на своей полке, потому что ты знаешь, что через месяц захочешь её перечитать. Когда специи в баночках расставлены по частоте использования, а диванная подушка помнит изгиб твоей спины. Моя квартира на одиннадцатом этаже — это моя ракушка, моя крепость, моя территория, где пахнет молотым кофе, воском для дерева и старой бумагой.
Я живу одна. Мне сорок два. И это не "беда", как думают некоторые знакомые, а осознанный выбор. Мой бывший муж, Андрей, любил громкий футбол и не выносил тишины. Мы развелись, когда я поняла, что постоянный шум и его друзья, оставляющие следы на столе, убивают меня медленнее, чем одиночество. С тех пор прошло несколько лет, и я наконец-то выдохнула. Я научилась наслаждаться своей жизнью.
И тут позвонила Ленка.
Мы дружили с первого класса. Сидели за одной партой, делились жвачками, вместе влюблялись в учителя физкультуры. Но жизнь развела нас так, как умеет только она: я ушла в книги, в тишину кабинетов, а Ленка выскочила замуж за Сергея, родила двух пацанов и исчезла в пучине материнства. Мы виделись очень редко, и каждый раз я ловила себя на мысли, что мы говорим на разных языках.
— Мари-и-ин! Привет, солнышко! — заверещала трубка в субботу утром. — Я тут с мальчишками, мы с дачи едем, устали как собаки! Можно к тебе на огонёк? Ну, часиков на два, пока пробка не рассосётся.
Я внутренне сжалась. Я представила себя, сидящую в халате с книгой, и столкновение с реальностью в виде Ленки и её детей. Я помнила Ярослава ещё младенцем — он тогда орал всю ночь в гостинице на море. А Мишу я вообще видела только на фото.
— Лен, я не знаю... У меня тут небольшой беспорядок, — соврала я, оглядывая идеально прибранную гостиную.
— Ну что ты! Мы на пять минут, просто отдохнуть! — засмеялась она. — Ярослав, скажи тёте Марине, что мы будем паиньками!
В трубке раздался невнятный вопль. Я вздохнула.
— Приезжайте. Я буду рада.
Я ошиблась. Я была не рада. Я была в тихом ужасе, который нарастал с каждой минутой их пребывания.
Когда они ввалились в прихожую, я поняла, что "пять минут" не существует. Ленка, расплывшаяся в теле, с нервным, каким-то дерганым смешком, пнула свою обувь прямо на порог, перекрыв проход.
— Ой, Марин, у тебя тут так чисто! Прямо музей! — воскликнула она, хватая меня за плечи и чмокая в щёку. — Яр, Миш, проходите, разувайтесь!
Первым делом в гостиную влетел Ярослав. Ураган в полосатой водолазке, с бегающими глазами и руками, которые жили своей жизнью. Следом, семеня ножками в сандалиях, топал Миша — с ангельским личиком и невероятно цепкими, липкими от леденца пальцами.
— Ого! А это что за звери? — заорал Ярослав, тыча пальцем в мою коллекцию керамических фигурок. Там была такса, сова и маленький гномик. Я привезла их пять лет назад из командировки, они были моей гордостью.
— Ярослав, не трогай, это хрупкое, очень дорогое, — мягко, но настойчиво сказала я.
Он посмотрел на меня с вызовом. Взял таксу двумя пальцами, поднес к лицу и начал трясти.
— А она живая? Она умеет бегать?
— Нет, она не живая. Поставь на место, — повторила я, чувствуя, как внутри начинает закипать злость.
Ленка, которая уже плюхнулась на мой бежевый диван, даже не подняла головы. Она рылась в сумке, ища телефон.
— Яр, поставь, не будь козявкой, — бросила она равнодушно. — Марин, а у тебя вай-фай какой? Я тут фотки с дачи хочу скинуть, Серёга просит. А то у нас там связь — полный отстой.
Я продиктовала пароль. Ленка впилась в экран, её пальцы забегали, а лицо приняло отсутствующее выражение. Она выпала из реальности. А реальность тем временем выходила из-под контроля.
Пока я ставила чайник, Миша добрался до моего письменного стола. Там стояла моя любимая кружка с чаем. Кружку мне подарила студентка на защите диплома — ручной обжиг, изящная работа. Миша схватил её обеими руками, дернул на себя, и коричневая жидкость разлилась по моим записям.
— Ай! — вскрикнула я, подлетая к нему. — Миша!
Миша замер на секунду, потом расплылся в улыбке и шлёпнул ладонью по луже. Брызги полетели на клавиатуру ноутбука.
— Ой, мамочки! — опомнилась Ленка. — Миша, ну что ж ты делаешь!
Она выхватила у него кружку, вытерла лужу. Скомкала мокрую салфетку и запихнула её в мою чистую вазу для сухоцветов.
— Ничего страшного, Мариш, — улыбнулась она мне. — Высохнет. У тебя же документы не важные?
— Наброски к статье. Я их два дня писала, — сказала я, сдерживая голос. — Они были важные, Лена.
— А, ерунда! Перепишешь! — отмахнулась она и снова уставилась в телефон.
Я повела их на кухню. Достала печенье в вазочку, налила в пластиковые стаканчики сок.
— Лена, может, на тарелки печенье переложить? Чтобы аккуратнее было? — предложила я, видя, как Ярослав запускает пятерню в вазочку, кроша печенье прямо на мою новую льняную скатерть, которую я купила на прошлой неделе.
— Да зачем? Они всё равно напачкают, не заморачивайся, — сказала Ленка, даже не посмотрев. — Ярослав, не бери руками, возьми салфетку!
Но Ярослав не взял салфетку. Он посмотрел на меня, демонстративно откусил треть печенья, прожевал и полез в холодильник. Без спроса. Просто открыл дверцу и уставился на мои банки с заготовками.
— А это что? — спросил он, тыкая пальцем в баночку с вишнёвым вареньем, которое я варила сама в августе.
— Варенье, — ответила я.
— Я хочу!
Он вытащил банку, стоя прямо у стола, засунул в неё ложку. Чавкая, он начал есть варенье прямо из банки, капая тёмно-рубиновыми каплями на мой начищенный до блеска пол.
— Яр! Ты даёшь! — расхохоталась Ленка, отрываясь от телефона. — Марин, прости, он у меня такой самостоятельный. Весь в папу, Серёга тоже обожает сладкое.
Она засмеялась так, будто это был анекдот. Меня передёрнуло. Я молча взяла тряпку и стала вытирать липкие следы. Я не смотрела на Ленку, потому что если бы я посмотрела, я бы, наверное, сказала что-то резкое.
Затем они оккупировали гостиную. Я включила им мультик про щенков на планшете, надеясь получить полчаса тишины. Но тишина была иллюзией. Планшет лежал на журнальном столике, а Ярослав решил, что диван — это батут.
Он скакал на пружинах с криками, разбрасывая декоративные подушки по всей комнате. Одна из них, с вышивкой, которую мне привезла подруга, упала на цветы.
— Ярослав, прекрати! — рявкнула я, но он не слышал.
Миша, глядя на старшего, начал колотить ногами по моему новому пуфику.
— Мишенька, какой ты сильный! — умилялась Ленка, сидя в кресле.
Она снова полезла в телефон, а я смотрела, как Миша бьёт по пуфику, как Ярослав раскачивает мой торшер, пытаясь на него залезть. В моей голове начинала пульсировать мигрень.
— Лена, — сказала я тихо. — Пойдём погуляем? Тут во дворе есть хорошая площадка.
— Да ну! — отмахнулась она. — Мы у тебя так хорошо отдыхаем! Дома, Марин, всё время беготня, а тут — благодать.
Благодать? Ярослав, разогнавшись, с разбегу прыгнул на диван, задел рукой стеллаж. Я услышала звук, от которого у меня похолодело внутри.
Такса полетела вниз. Я видела это как в замедленной съемке: ее коричневая спинка, чёрные глаза, тонкие лапки. Она ударилась об паркет и разлетелась на три части.
Тишина. Гулкая, звенящая тишина. Я смотрела на осколки. Моя любимая такса. Она стояла на моей полке столько лет, пережила два переезда, развод. И вот её больше нет.
— Ой, — сказал Ярослав. Он на секунду испугался, но потом, чтобы скрыть смущение, со всей дури пнул оставшуюся часть таксы ногой, отправив её под шкаф. — Она сама упала!
— Ярослав! — рявкнула наконец Ленка, но в её голосе не было злости, только ритуальное возмущение. — Ты зачем ногами пинаешь? Мусор веником надо подметать!
Она повернулась ко мне.
— Мариш, ну ты не переживай так! Это просто безделушка. Мы тебе новую купим.
Миша продолжил. Он вошёл в раж. Он стучал по пуфику кулаками, визжа от восторга, роняя слюни.
Я стояла посреди комнаты. На моей скатерти красовались вишнёвые пятна. Моя любимая книга, которую я читала на днях, валялась на полу с погнутыми уголками. Осколки таксы. Раскачивающийся торшер.
Я посмотрела на Ленку. На её безразличное, улыбающееся лицо. На телефон, который она сжимала в руке, как спасательный круг. На детей, которые чувствовали себя здесь как в игровой комнате, где можно крушить всё, что попадается под руку.
И во мне что-то щёлкнуло. Нет, не щёлкнуло. Во мне разорвалась плотина. Вся злость, всё раздражение, которое я копила два часа, хлынуло наружу ледяным потоком.
Я выключила мультик.
— Мама! — заорал Ярослав. — Почему выключили?!
— Потому что я выключила, — сказала я. Мой голос звучал ровно и страшно. — Я не твоя мама, Ярослав. И я хозяйка этого дома. Ты сделал то, что не должен был делать.
Я повернулась к Ленке, которая смотрела на меня с идиотским удивлением, будто я только что выкинула фокус с исчезновением.
— Лена, встань, пожалуйста.
— Что? — она моргнула.
— Встань, — повторила я. — Ты сидишь в моём кресле. Это моё кресло. Это моё личное пространство. А ты сидишь в нём, как в кинотеатре, и позволяешь своим детям разносить мою квартиру.
— Марина, ты чего? Ты ненормальная? — забормотала Ленка, вставая. — Они же просто играют!
— Играют? — переспросила я, и мой голос стал ещё тише. — Они разбили мою любимую вещь, которую я любила. Да, для тебя это "безделушка", для меня — воспоминание. Миша залил мои рабочие документы, и я теперь не сдам статью в срок. Твой старший вытоптал мой палас, а твой младший сейчас уничтожит пуфик, который стоит как твоя новая куртка. И что ты сделала за эти два часа? Ты ни разу не встала с места. Ты ни разу не сказала им "нельзя" так, чтобы они услышали. Ты позволила им делать всё, что им вздумается, потому что тебе лень оторвать свою задницу от телефона и заняться воспитанием!
Ленка побледнела, потом покрылась красными пятнами.
— Да как ты смеешь мне такое говорить?! — закричала она. — У тебя нет детей, ты не знаешь, каково это! Они у меня талантливые, активные, они развиваются!
— Они развиваются в моей квартире до состояния руин, — парировала я, чувствуя невероятную лёгкость. — У меня нет детей, Лена, но у меня есть уважение к чужим людям. Я не позволяю чужим детям раскачивать мою жизнь. И это прекращается сию секунду.
Я прошла в прихожую. Сняла с вешалки их куртки, их шапки, их рюкзаки. Я вышла в коридор и распахнула входную дверь настежь.
— Я вас выгоняю, — сказала я громко и чётко, глядя на Ленку. — Сейчас. Одевай детей и уходите. Извинений я не жду, потому что вы не умеете извиняться. Я просто хочу, чтобы вы ушли.
Ярослав понял, что дело серьезное, и заревел в голос. Миша, глядя на брата, тоже заплакал.
— Тише! — рявкнула я, и они на мгновение замолкли.
Ленка заметалась по комнате, хватая свои вещи, сумку, телефон.
— Ты… ты… ненормальная старуха! — кричала она, срывая голос. — У тебя крыша поехала от одиночества! Мы больше ногой к тебе не ступим!
— Обещаешь? — спросила я с ледяной улыбкой, протягивая ей обувь.
Она выхватила их. Начала кое-как натягивать на Ярослава, причитая:
— Вот пожалеешь! Друзей разгоняешь! Одна останешься, как перст! Жалкая!
Я стояла в дверях, скрестив руки на груди. Я наблюдала, как они наконец вываливаются в подъезд. Как Ленка, уже на лестнице, орёт что-то про "зажравшихся интеллигенток".
Я захлопнула дверь. Повернула замок на два оборота. Прислонилась спиной к двери и выдохнула. Меня трясло мелкой дрожью. В ушах звенела тишина.
В квартире было пусто. Пахло разлитым соком, печеньем и чужой истерикой. Я медленно прошла в гостиную. Посмотрела на осколки таксы, которые всё ещё лежали на полу. Подняла их. Аккуратно сложила в коробку. Может быть, я склею её потом. Или не склею. Но она останется со мной — как напоминание о границах.
Я посмотрела на мятый плед, на сдвинутый столик, на пуфик.
Я чувствовала облегчение. Я выгнала не детей. Я выгнала их невоспитанность за компанию с матерью, которая эту невоспитанность взращивала, поливая её своим равнодушием.
Я села на диван, обхватила себя руками и немного посидела в тишине. Потом встала, налила себе чай, поставила пластинку с джазом — ту самую, которую Ленка назвала "занудной". Я села в своё кресло.
Я достала телефон. Увидела шесть пропущенных от Ленки и её сообщение: "Ты пожалеешь. Ты бессердечная".
Я нажала "заблокировать".
Иногда, чтобы сохранить свой мир, нужно выкинуть из него мусор. Даже если этот мусор был когда-то твоим другом.
Больше я не пускаю в дом никого без предварительного собеседования на тему "а что делают ваши дети с чужими вещами".