В 2016 году коалиция начала штурм Мосула. Операция считалась образцовой, пока одно решение командования не привело к катастрофе целого квартала. Эту ошибку теперь изучают курсанты по всему миру.
Запах горелой резины и бетонной пыли. Вот что вспоминают те, кто был в Мосуле зимой 2016 года.
Я не был в Ираке. Но я провёл достаточно часов в разборах этой операции, чтобы запах этот почти чувствовать. Когда ты двадцать лет в авиации, начинаешь понимать: любая война пахнет одинаково. Керосином, страхом и чужими ошибками.
Историю битвы за Мосул рассказывают по-разному. Политики говорят о победе. Журналисты вспоминают жертвы среди мирного населения. А военные аналитики раз за разом возвращаются к одному эпизоду, который изменил ход всей операции в западной части города.
Давай разберёмся, что произошло
Октябрь 2016 года. Коалиция из иракских правительственных сил, курдского ополчения и спецподразделений при поддержке авиации США начала наступление на Мосул. Город удерживали боевики ИГИЛ почти два с половиной года. Население, по разным оценкам, составляло от 750 тысяч до полутора миллионов человек. Точных цифр не знал никто.
План выглядел логично. Восточную часть города отделяет от западной река Тигр. Сначала берут восток, потом переправляются и зачищают запад. Классическая схема: разделить противника, лишить манёвра, задавить превосходством в огневой мощи и разведке.
Восточный Мосул освободили к январю 2017 года. Три месяца боёв, потери, но результат был. Кварталы на восточном берегу имели относительно широкие улицы, застройка позволяла использовать бронетехнику. Дроны давали картинку в реальном времени. Авиация работала по целям с хирургической, как тогда казалось, точностью.
И вот тут начинается та самая ошибка.
Командование посмотрело на успех восточной кампании и решило: запад возьмём тем же способом. Быстро. Решительно. По той же схеме.
Ты когда-нибудь видел карту старого Мосула? Я покажу тебе разницу одним сравнением. Восток города, это как Новый Арбат: проспекты, многоэтажки, пространство для манёвра. А запад, это как средневековый лабиринт. Узкие улочки шириной в два метра. Дома, которым по триста лет. Стены толщиной в метр. Подвалы, соединённые тоннелями.
Два берега одного города. Два совершенно разных театра военных действий.
Я помню, как на одном разборе в академии преподаватель тактики вывел на экран спутниковый снимок западного Мосула. Зал притих. Потому что даже курсантам первого года было очевидно: туда нельзя входить колоннами бронетехники.
Но командование решило иначе.
В феврале 2017 года иракская 9-я бронетанковая дивизия и подразделения Золотой дивизии (элитного контртеррористического спецназа) начали штурм западных кварталов. План предполагал стремительное продвижение вдоль основных магистралей с последующей зачисткой прилегающих районов.
Почему именно так? Потому что на востоке это сработало. Потому что политическое давление требовало быстрого результата. Потому что каждый день промедления означал новые жертвы среди мирного населения, которое боевики использовали как живой щит.
А ещё потому что в штабе переоценили данные разведки.
Вот это ключевой момент. Разведка сообщала, что основные силы ИГИЛ сконцентрированы в районе Старого города и мечети Ан-Нури. Это было правдой. Но разведка не сообщила, вернее, не смогла сообщить, насколько глубоко боевики подготовили оборону в промежуточных кварталах.
Тоннели. Сотни тоннелей. Пробитых через подвалы жилых домов, через стены мечетей, через фундаменты школ. Целая подземная сеть, которую не видели ни дроны, ни спутники, ни агентура.
Представь себе шахматную доску. Ты видишь все фигуры противника и планируешь атаку. Но у противника есть второй ярус доски, невидимый, где стоят ещё фигуры. И они бьют снизу.
Именно это произошло в квартале Аль-Джадида 17 марта 2017 года.
Колонна бронетехники продвигалась по улице Аль-Харас. Впереди шли «хамви» Золотой дивизии, за ними бронетранспортёры 9-й дивизии. По данным разведки, квартал был «условно зачищен». Дрон показывал пустые улицы.
Но улицы не были пустыми.
Боевики пропустили головную часть колонны и ударили по центру. Одновременно из четырёх точек. Два заминированных автомобиля выехали из боковых проулков, настолько узких, что бронетехника физически не могла туда свернуть. Третий взрыв произошёл в тоннеле под дорогой. Колонна оказалась разрезана на три части.
И тут случилось то, что сделало этот день чёрной страницей операции.
Командир на месте запросил авиаподдержку. Это стандартная процедура. Когда пехота попадает в засаду в городе, авиация должна подавить огневые точки противника. Проблема в том, что огневые точки находились в жилых домах. А в жилых домах находились люди.
Коалиционный самолёт нанёс удар по зданию, из которого вёлся огонь. Одна бомба. GBU-38, это 227 килограммов. Здание сложилось. А вместе с ним обрушились два соседних дома.
В подвалах этих домов прятались мирные жители.
Один авиаудар. Одно решение. Сотни жизней.
Теперь давай разберём, где именно произошла системная ошибка. Не тактическая, а стратегическая.
Я как лётчик скажу тебе одну вещь, которую гражданские люди часто не понимают. Пилот, который сбросил ту бомбу, действовал по приказу. Командир на земле, запросивший удар, тоже действовал по протоколу. Оператор дрона, подтвердивший цель, тоже был в рамках правил.
Ошибка была не в исполнении. Ошибка была в планировании.
Когда штаб коалиции утверждал план штурма западного Мосула, он заложил те же правила применения силы, что работали на востоке. Те же пороги вызова авиации. Те же критерии «допустимого сопутствующего ущерба». Те же алгоритмы принятия решений.
Но восток и запад были разными мирами.
На востоке между жилыми домами было по 20 и 30 метров. Бомба, попавшая в цель, разрушала одно здание. На западе дома стояли стена к стене. Буквально. Общие стены, общие фундаменты, общие подвалы. Удар по одному зданию означал обрушение целого блока.
На востоке мирное население имело пути эвакуации: широкие улицы, открытые пространства. На западе бежать было некуда. Улочки шириной в два метра, тупики, запертые двери. Люди сидели в подвалах, потому что это казалось самым безопасным местом.
И вот в этих условиях командование сохранило те же правила авиаподдержки.
Почему?
Я задавал этот вопрос нескольким людям, которые имели отношение к планированию.
Ответы были похожими.
- Первое: давление сроков. Иракское правительство обещало освобождение Мосула к определённой дате. Каждая неделя задержки была политической проблемой. А пересмотр правил применения силы означал замедление операции.
- Второе: инерция успеха. Восточная кампания прошла относительно быстро. Формула «бронетехника плюс авиация плюс спецназ» дала результат. Зачем менять работающую схему?
- Третье, и это самое неприятное: недооценка разведывательных данных. Информация о тоннелях поступала. Отдельные рапорты от полевых командиров упоминали подземные коммуникации. Но эти данные не были систематизированы. Они тонули в потоке другой информации. Никто не сложил картину целиком.
Знаешь, в авиации есть понятие «ситуационная осведомлённость». Это когда пилот одновременно отслеживает десятки параметров и складывает их в единую картину: скорость, высота, топливо, погода, угрозы, маршрут. Потеря ситуационной осведомлённости это главная причина лётных происшествий.
В Мосуле произошло то же самое, только на уровне штаба. Командование потеряло ситуационную осведомлённость в отношении характера городской среды. Они планировали операцию для одного города, а воевали в другом.
После трагедии в Аль-Джадиде командование наконец пересмотрело подход.
Правила авиаподдержки ужесточили. Теперь для удара в западных кварталах требовалось подтверждение на два уровня выше, чем на востоке. Порог допустимого сопутствующего ущерба снизили почти до нуля.
Но главное изменение было другим. Командование отказалось от стремительного продвижения по магистралям. Вместо этого приняли тактику «медленного сжатия»: пехота зачищала квартал за кварталом, дом за домом. Бронетехника оставалась на широких улицах как огневая поддержка, но не входила в узкие проулки.
Операция замедлилась на месяцы. Старый город освободили только в июле 2017 года. Мечеть Ан-Нури, ту самую, где лидер ИГИЛ объявил о создании «халифата», боевики взорвали при отступлении.
Но потери среди мирного населения после изменения тактики резко сократились.
Вот что мне всегда не даёт покоя в этой истории. Решение, которое приняли после Аль-Джадиды, можно было принять до неё. Информация для этого существовала. Спутниковые снимки западного Мосула были доступны. Плотность застройки видна невооружённым глазом. Отчёты о тоннелях лежали в штабных папках.
Но никто не соединил точки.
Теперь этот случай изучают в военных академиях по всему миру. Я сам участвовал в таких разборах.
И знаешь, что интересно? Курсанты, когда им дают вводную, практически все приходят к правильному решению. Они смотрят на карту западного Мосула и говорят: «Здесь нельзя применять ту же тактику, что на востоке. Нужна другая схема авиаподдержки. Нужна предварительная зачистка подземных коммуникаций. Нужен другой темп наступления.»
Двадцатилетние курсанты видят то, что не увидели генералы.
Почему? Потому что у курсантов нет давления сроков. Нет политического контекста. Нет инерции предыдущего успеха. Они смотрят на задачу чистыми глазами.
А в реальной войне чистых глаз не бывает.
И вот это, пожалуй, главный урок Мосула. Не тактический, а человеческий. Когда у тебя получилось один раз, мозг начинает экономить энергию. Он говорит: «Сработало, значит сработает снова.» Это называется когнитивная предвзятость подтверждения. В мирной жизни она стоит тебе денег или времени. На войне она стоит жизней.
Есть ещё один аспект этой истории, о котором говорят реже. Координация между разными компонентами коалиции.
В операции участвовали иракская армия, курдское ополчение, шиитские милиции, американский спецназ, авиация коалиции. У каждой структуры свои командные цепочки. Свои правила. Свои приоритеты.
Иракские генералы отчитывались перед Багдадом. Американские советники отчитывались перед CENTCOM. Курды координировались через свои каналы. Информация о тоннелях, которую получали иракские подразделения на передовой, проходила через несколько штабов, прежде чем попадала к тем, кто принимал решения об авиаударах.
А иногда не попадала вовсе.
Это не саботаж. Это бюрократия. Огромная, многоуровневая машина, где каждый винтик делает свою работу, но целое не складывается. Как самолёт, у которого левый двигатель работает в одном режиме, правый в другом, а автопилот вообще третий маршрут выбрал.
После Мосула Пентагон заказал несколько независимых исследований. Одно из них, доклад корпорации RAND 2019 года, прямо указывало на проблему «переноса тактики между различными городскими средами». Формулировка сухая, академическая. Но за ней стоят сотни погибших мирных жителей.
Доклад рекомендовал ввести обязательную процедуру: перед каждой фазой городской операции проводить отдельную оценку застройки. Не просто «город», а конкретный район, конкретный квартал, конкретная улица. Какова плотность? Какой тип зданий? Какие подземные коммуникации? Где укрываются мирные жители?
Звучит очевидно. Но до Мосула этой процедуры не существовало в формализованном виде.
Вот что меня всегда поражает в военном деле. Очевидные вещи становятся доктриной только после катастрофы. Не раньше. В авиации то же самое. Каждое правило безопасности полётов написано чьей-то кровью. Каждое.
В 2022 году я разговаривал с одним отставным иракским офицером на конференции по городским операциям. Он был в Мосуле. Не в Аль-Джадиде конкретно, но в соседнем районе в тот же период.
Он рассказал вещь, которая не попала ни в один официальный отчёт. За два дня до удара по Аль-Джадиде его подразделение обнаружило вход в тоннельную сеть в подвале мечети. Они зачистили тоннель и нашли схему. Рукописную, нарисованную на куске картона. Схема показывала систему тоннелей, уходящую на несколько кварталов к западу.
Офицер передал схему по команде. Она ушла в штаб бригады. Оттуда должна была пойти в штаб дивизии и далее в координационный центр коалиции.
Дошла ли она? Он не знает. Возможно, дошла, но потерялась среди сотен других донесений. Возможно, её получили, но не успели обработать. Возможно, обработали, но не связали с планами авиаподдержки в том конкретном квартале.
Кусок картона с рисунком. Информация, которая могла спасти жизни. Затерянная в бюрократической машине.
Знаешь, какой вопрос задают курсантам на экзамене после разбора Мосула?
Не «как избежать жертв среди мирного населения». Это слишком общий вопрос.
И не «какую тактику применить в условиях плотной городской застройки». Это тактический вопрос, на него есть методички.
Вопрос звучит так: «Какие признаки указывали на необходимость пересмотра оперативного плана при переходе от восточной к западной фазе операции, и почему эти признаки не привели к пересмотру?»
Этот вопрос про мышление. Про то, как человек принимает решения. Про то, почему успех ослепляет сильнее, чем поражение.
Курсанты обычно называют три-четыре фактора. Разница в застройке. Данные о тоннелях. Плотность мирного населения. Ограниченные пути эвакуации.
А потом преподаватель спрашивает: «Если вы видите эти факторы сейчас, за учебной партой, почему их не увидели люди, которые были умнее вас, опытнее вас и имели доступ к несравнимо большему объёму информации?»
В аудитории обычно наступает тишина.
Потому что ответ неприятный. Они не видели, потому что не хотели видеть. Не осознанно. Не из злого умысла. Просто человеческий мозг устроен так: он ищет подтверждение уже принятого решения и отфильтровывает то, что ему противоречит.
Я сейчас скажу непопулярную вещь. Те генералы, которые спланировали штурм западного Мосула по восточной схеме, не были глупыми. Не были некомпетентными. Не были жестокими.
Они были людьми. Со всеми ограничениями человеческого мышления.
И это самый страшный вывод. Потому что технику можно улучшить. Разведку можно усилить. Координацию можно наладить. Но человеческую склонность к когнитивным ошибкам нельзя устранить. Можно только создать системы, которые её компенсируют.
После Мосула такие системы начали создавать. Обязательный «красный» анализ перед каждой фазой операции: группа офицеров, чья задача намеренно искать слабые места в плане. Не поддерживать, а критиковать.
Ещё один момент, который меня зацепил при изучении этой истории. Реакция пилотов.
Лётчик, который сбросил ту бомбу, узнал о масштабе жертв через несколько дней. Из отчётов. Его имя засекречено, но из нескольких интервью с людьми, которые были в его подразделении, складывается картина.
Он действовал строго по правилам. Получил координаты. Получил подтверждение. Выполнил задачу. Профессионально, точно, в рамках протокола.
А потом узнал, что под обломками нашли десятки тел. Женщин, детей, стариков.
Ты можешь быть безупречным профессионалом и всё равно стать инструментом чужой ошибки. Это то, чему не учат в лётных училищах. Этому учит жизнь.
Я знаю это чувство. Не в таком масштабе, конечно. Но знаю. Когда ты всё сделал правильно, а результат оказался неправильным. Когда система подвела, а крайним оказался ты. Не юридически, но морально.
В авиации есть негласное правило: пилот не виноват в ошибке системы, но пилот несёт бремя. Всегда.
Сейчас, в 2026 году, битва за Мосул уже стала историей. Город восстанавливается. Мечеть Ан-Нури отстраивают с помощью ЮНЕСКО. Люди возвращаются.
Но уроки никуда не делись
Подумай о своей жизни. Сколько раз ты применял прошлый опыт к новой ситуации и удивлялся, что не работает? Сколько раз успех в одном деле давал ложную уверенность в другом? Сколько раз ты не замечал, что «погода за поворотом» изменилась?
Мосул учит одному. Смотри не назад, а вперёд. Не на то, что сработало, а на то, что изменилось.
Я заканчиваю эту историю так, как начал. Запахом.
Тот иракский офицер, с которым я разговаривал на конференции, рассказал, что до сих пор не может заходить в подвалы. Любые подвалы. Бетон, сырость и темнота мгновенно возвращают его в Мосул.
А я до сих пор не могу спокойно смотреть на спутниковые снимки плотной городской застройки. Смотрю и считаю: сколько домов обрушится, если попасть вот в этот. А сколько вот в этот.
Профессиональная деформация. Или, может быть, профессиональная ответственность.
Одна ошибка. Одно решение, принятое по инерции успеха. Одна бомба, сброшенная по протоколу, который не подходил для этого места.
Сотни жизней.
Вот почему этот случай разбирают в академиях. Не потому, что кто-то был дураком или злодеем. А потому, что все были профессионалами. И всё равно ошиблись.
Это самый важный урок. Профессионализм без критического мышления опасен. Опыт без переоценки слеп. Успех без рефлексии ведёт к катастрофе.
Тот кусок картона со схемой тоннелей, наверное, до сих пор лежит где-то в архивной папке. Между донесениями о расходе боеприпасов и запросами на горючее.
Никто его не нашёл вовремя. Но теперь о нём знают все.