Утро на даче пахло влажной хвоей. Я вышла на крыльцо босиком, с кружкой – чай ещё дымился, обжигал пальцы через тонкую керамику. Виктор стоял у забора, прибивал отвалившуюся доску, и звук молотка казался тут единственно правильным звуком на свете.
И тут зазвонил телефон.
Я не сразу поняла, чей. Свой я оставила в доме. А Витин лежал на ступеньке, экран горел.
– Витя, тебе! – крикнула я.
Он не услышал. Молоток стучал ровно, как сердце. Я подошла к ступеньке, взглянула на экран. Жанна.
Звонок не сорвался. Видимо, перешёл с Витиного на мой – у нас давно так настроено, на случай, если он за рулём.
– Алло, – сказала я.
– Алевтина? А Витя где?
Голос Жанны я узнала бы из тысячи. Он всегда разгонялся к концу фразы, как машина под горку.
– Доску чинит.
– А, ну ладно. Слушай, я тут… В общем, мы подъезжаем. Через полчасика. Я с девочками, с Лерой и Светой. И с детьми, конечно. Вы уж потеснитесь, на дачке-то поместимся все.
Я молчала. Чай в кружке остывал быстрее, чем я успевала это осознать.
– Жанна, какие девочки?
– Подруги. Я тебе говорила. На прошлой неделе.
Она не говорила. Жанна вообще нам почти не звонила – так, по праздникам, и то с напоминанием от Виктора.
– Жанна, мы тут вдвоём с Витей. У нас три комнаты, одна – мастерская. Куда четверых детей?
– Троих, – быстро поправила она. – У Леры один и у меня двое. Свет без детей. Алевтина, ну что ты сразу. На воздух хочется. Лето же.
И отключилась.
Я постояла на крыльце ещё секунд десять. Чай остыл окончательно. Виктор обернулся, увидел моё лицо, отложил молоток.
– Что?
– Твоя сестра.
– И?
– Она едет. С подругами. С детьми. Через полчаса.
Виктор медленно вытер ладони о штаны. У него на левой брови шла тонкая полоска без волос – след от падения с велосипеда в восемь лет. Когда он злился или думал, эта полоска становилась заметнее. Сейчас она побелела.
– Сколько их?
– Трое взрослых. Трое детей. Может, больше.
– Куда я положу шестерых?
– Это ты у неё спроси.
Он пошёл в дом, и через минуту я услышала его голос – ровный, негромкий, тот самый, которым он разговаривает с подчинёнными, когда уже всё решил. Жанна, конечно, трубку не взяла.
Я допила холодный чай и пошла прятать в шкаф документы. У меня была привычка с молодости: когда в дом приходили чужие, всё лишнее убирать с глаз.
Дача оформлена на меня. Это важно. Шесть лет назад мне досталось от тёти Маши неожиданное наследство – её однокомнатная в Свиблово. Я её продала и купила нам этот участок с домом в сорока километрах от города. Виктор тогда вложил на ремонт, на скважину, на забор. Но бумага – на мне.
Жанна об этом, кажется, не знала. Или знала, но забыла. Или предпочла забыть.
Через сорок минут во двор въехала чёрная «Тойота». Я узнала её ещё по звуку – Жанна всегда тормозила резко, прямо у крыльца.
Из машины посыпались люди. Жанна – в широком сарафане, с пучком на макушке, щёки у неё круглые, как у ребёнка. Лера – высокая, в светлом. Света – маленькая, шумная. Двое детей лет пяти и семи – мальчик и девочка – сразу побежали к качелям.
И ещё одна машина за ними. Серая. Из неё вышла третья женщина, тоже с ребёнком. Девочка лет десяти.
– А это Полина с Настюшей, – быстро сказала Жанна, поймав мой взгляд. – Я забыла предупредить. Они тоже с нами. Ну ничего, мест-то полно.
Виктор вышел на крыльцо. Жанна бросилась к нему, обняла, повисла на шее – она всегда так делала, когда хотела что-то получить.
– Витечка! Ты совсем худой стал. Алевтина, ты его не кормишь?
Я промолчала.
Дети уже визжали на качелях. Подруги Жанны тащили в дом сумки, пакеты, термосы. Кто-то крикнул:
– Туалет где?
– В конце участка, – ответил Виктор.
– А душ?
– Летний. Там же.
– Ой, ну мы привыкли. На даче ж.
Я смотрела на этот десант и пыталась понять, что произошло. Жанна позвонила за полчаса. Не спросила. Объявила. И приехала.
Витя поймал мой взгляд, чуть качнул головой – не сейчас. Я кивнула.
Первый день прошёл странно. Жанна устроилась в гостевой комнате – нашей лучшей, с окном в сад. Лера со Светой постелили себе в мастерской, на полу, на матрасах, которые Виктор достал с чердака. Полина с Настюшей заняли веранду.
Я ходила по своему дому, как гостья. Открыла холодильник – моё вино уже стояло на столе на веранде, начатое. На кухне Света варила сосиски и крошила огурцы в большую миску, не спросив, где у меня доска. Доску она тоже нашла сама. Я молча достала чайник, налила воды, поставила на плиту.
– А вы посуду в посудомойке моете или руками? – спросила Света, не оборачиваясь.
– Руками.
– А, ну ладно. У нас на даче машинка была, я привыкла. Но ничего, я и руками умею.
Я ушла из кухни, чтобы не сказать лишнего.
Дети носились по участку. Тимоша – сын Леры – свалился с яблони, разбил колено. Я обрабатывала ему ссадину перекисью, и он смотрел на меня большими серьёзными глазами.
– Тётя, а у вас тут хорошо.
– Хорошо.
– А мы надолго?
Я замерла с ваткой в руке.
– А ты сам как думаешь?
– Мама сказала, до сентября.
Я медленно отложила вату. Достала пластырь. Заклеила колено. И пошла искать Виктора.
Он чинил калитку. Услышал шаги, обернулся, понял по лицу.
– Что?
– Жанна сказала детям, что они тут до сентября.
Бровь у Виктора снова побелела.
– Это что ещё за новости.
– Я хочу знать, Витя. Что происходит. Почему она ведёт себя так, будто это её дом.
Он положил отвёртку на крыльцо. Сел рядом со мной на ступеньку.
– Я позвоню маме. Может, она в курсе.
Мама Виктора жила в Воронеже. Жанне она была мачехой – отец Виктора женился вторично, после смерти первой жены, и Жанну вырастила именно эта женщина. Но Жанна с ней не дружила. Никогда.
Виктор отошёл в сторону сада, набрал номер. Я смотрела ему в спину.
В доме хохотали женщины. Кто-то включил музыку. Запах углей пополз с задней стороны участка – значит, мангал уже разожгли. Без спроса.
Виктор вернулся минут через двадцать. Лицо у него было серое.
– Мама ничего не знает. Но сказала, что Жанна неделю назад звонила. Спрашивала, продал ли я свою долю в родительской квартире.
– А ты продал?
– Я её отдал. Десять лет назад. Жанна тогда плакала, говорила, ей с детьми негде жить, я подписал отказ. Мама знает. Я Жанне ничего не должен.
– А она думает, что должен?
Виктор посмотрел на меня устало.
– Видимо, да.
Вечером был ужин на веранде. Длинный стол, который мы обычно вытаскиваем только на Новый год, был накрыт – подружки Жанны постарались. Салаты в чужих мисках, мясо на чужой решётке, моя посуда, моё вино из холодильника. Я молчала и ела. Виктор молчал и ел.
Жанна щебетала. Она рассказывала, как они с девочками давно мечтали выбраться на природу, как город всех замучил, как Дима – её муж – не понимает, что женщине нужен отдых, как хорошо, что есть такие родственники, как мы.
– А Дима где? – спросила я ровно.
Жанна на секунду осеклась. Потом улыбнулась.
– В командировке. До конца лета.
Лера быстро посмотрела на неё. Света опустила глаза. Полина усиленно резала помидор.
Я поняла, что они знают что-то, чего не знаю я. И не знает Виктор.
Когда стемнело, дети уснули прямо на веранде, в одеялах, прижавшись друг к другу. Жанна с подругами остались сидеть за столом. Я ушла в спальню первой. Виктор – следом, минут через десять.
– Не нравится мне всё это, – сказал он, расстёгивая рубашку.
– Мне тоже.
– Завтра поговорю с ней.
– Хорошо.
Но «завтра» оказалось не нужно. Потому что ночью я услышала всё сама.
Дача наша не маленькая, но и не дворец. Звуки в ней слышны через стены. Я не могла уснуть с самого начала. Слышала, как Тимоша захныкал во сне, как Лера встала к нему, как зашёл кран в кухне.
И потом – голоса на веранде. Прямо под нашим окном. Две женщины. Жанна и кто-то из подруг. Лера, кажется. Голос ниже, чем у Светы.
Я лежала и слушала, потому что не могла не слышать.
– Жан, ну ты им скажи. Они нормальные люди, поймут.
– Не могу. Виктор взбесится.
– Он уже бесится. Я по лицу его жены вижу.
– Алевтина переживёт. Она тётка крепкая.
Пауза. Кто-то отхлебнул из кружки.
– Жан, серьёзно. Квартира продана. Деньги ушли на долги Димы. Дети где жить будут?
– Я придумаю.
– На даче?
– А почему нет? Тут три комнаты. Виктор – мой брат. Он не выгонит.
– А его жена?
– Алевтина? – Жанна засмеялась. Тихо, неприятно. – Алевтина – никто. Витя её послушает, конечно, но если я надавлю, он встанет на мою сторону. Я ему сестра. Кровь.
Я лежала на спине и смотрела в потолок. Потолок был тёмный, в трещинах – дом старый, его строили ещё в семидесятые. Я слушала, как женщина, которая полтора часа назад ела моё мясо и пила моё вино, спокойно говорила, что я никто.
Виктор спал. Я не стала его будить. До утра было ещё долго.
Я думала много чего. Думала, как я двадцать лет терпела от Жанны мелкие уколы – про мою фигуру, про мою стрижку, про то, что я бухгалтер, а можно было бы и поинтереснее. Думала, как однажды на годовщине свадьбы Виктора она при гостях сказала: Витечка мог бы и получше найти. Я тогда промолчала. Витя – нет, Витя её отчитал. Но я промолчала.
И вот это «никто» – оно было ровно про то же самое.
Только теперь у меня была дача, оформленная на меня. И муж, который держался моего колена за ужином, когда Жанна особо разошлась.
Я не злилась. Я очень спокойно дышала и думала.
В какой-то момент встала, тихо прошла на кухню, налила воды. Прошла мимо веранды – Жанна с Лерой уже разошлись по комнатам. На столе осталась наполовину пустая бутылка моего вина и две кружки. Я не стала убирать. Вернулась в спальню. И всё-таки уснула.
Утром я встала первой. Заварила кофе. Села на крыльце. Через час вышел Виктор – заспанный, в футболке наизнанку. Сел рядом.
– Не спала?
– Не очень.
– Я слышал, как ты ворочалась.
Я отдала ему свою кружку. Он отхлебнул.
– Витя. У нас разговор.
Я пересказала всё. Слово в слово, как услышала. Виктор слушал, не перебивая. Когда я закончила, он молча допил кофе.
– Хорошо, – сказал он.
– Что хорошо?
– Что ты услышала. Я бы и так разобрался, но теперь – быстрее.
– Витя, она планирует тут жить. С детьми. До зимы, может, дольше.
– Я знаю.
– Дима, наверное, не в командировке.
– Конечно, не в командировке. Они с ней давно живут плохо. Я ещё в марте догадывался. Только она мне ничего не говорила.
– А почему она тебе не сказала прямо? Что разводится. Что без жилья. Почему вот так – с подругами, с десантом?
Виктор посмотрел на меня. Бровь у него снова побелела.
– Потому что она думает, что прямо я ей откажу. А если поставить перед фактом – не откажу. Она меня всю жизнь так строит. С детства. Я уступаю – она наглеет дальше.
Я положила ладонь ему на колено.
– Ты должен решить. Это не моё дело – между тобой и сестрой. Но это моя дача. И я не хочу, чтобы в ней жили посторонние люди до сентября.
– Это наша дача, – тихо сказал Виктор.
– Документы на мне.
– Я знаю. И ты в своём праве. Но я хочу, чтобы ты знала: я с тобой. Не с ней.
Я кивнула. У меня неожиданно защипало в глазах – не от слёз, скорее от облегчения. Я не понимала, как мне это было важно, пока он не произнёс.
Мы посидели ещё минут пять. Солнце поднималось над яблонями, всё было такое же, как вчера утром. Только я была другая.
– Витя.
– Мм.
– Не сразу выгоняй. Сначала пусть скажет правду. Пусть скажет сама. Я хочу это услышать от неё.
– Я тоже.
Подруги Жанны просыпались медленно, дети уже носились по участку. Жанна вышла последней – в халате, с растрёпанным пучком.
– Витечка, кофе налей.
Виктор налил.
– Жанна, – сказал он. – Нам надо поговорить. Втроём. Со мной и с Алевтиной.
Жанна замерла на секунду. Потом улыбнулась.
– Конечно. После завтрака.
– Сейчас.
Он сказал это так, что Жанна без слов поставила кружку. Мы пошли в дом. Кухня, дверь закрыли. Жанна села напротив нас, скрестила руки на груди.
– Что такое?
– Ты разводишься?
Жанна моргнула. Один раз.
– Кто тебе сказал?
– Это правда?
– Допустим.
– Квартиру продала?
– Кто тебе…
– Жанна. Это правда?
Она долго молчала. Потом резко выдохнула. Плечи её опустились, и я вдруг увидела, что она устала – не от дороги, не от детей, а вообще. От жизни последних месяцев.
– Да. Продала. Дима набрал кредитов, я не знала. Узнала, когда приставы пришли. Чтобы спасти что-то, развелась срочно, разделила имущество, продала квартиру, отдала половину на долги. Вторую половину… вторую он успел переписать на свою мать. Не спрашивай как. Юристы говорят – оспаривать год, два, и непонятно с каким исходом.
– То есть у тебя сейчас?
– Дети. И сумка с вещами. И всё.
– А подруги?
– Они знают. Я попросила их поехать со мной. Чтоб не страшно было.
Я смотрела на неё. На её круглые щёки, на тонкие линии у глаз, которые она пыталась прятать под пудрой. Ей сорок два. Двое детей. Старшая Аня – двенадцать. Младший Серёжа – семь.
– Жанна, – сказала я. – Почему ты не позвонила Вите? Прямо?
– Я звонила. Месяц назад. Намекала. Он не понял.
Виктор покраснел.
– Жан, ты намекала, что у тебя «трудности». Я думал, ты денег попросишь.
– Я попросила бы, если бы поняла, что ты на самом деле слышишь.
Тишина в кухне. Где-то на улице засмеялся ребёнок – звонко, по-летнему.
– Ладно, – сказал Виктор. – Подружек твоих отправляешь домой завтра. Без обид, но это не их история. Дети остаются. Ты остаёшься. Но не здесь.
– А где?
– В нашей городской квартире. До сентября. Мы переедем сюда, на дачу. К сентябрю определимся. Я подберу тебе что-нибудь съёмное недорого, помогу с залогом. На работу пойдёшь.
Жанна резко подняла голову.
– На какую работу?
– На любую. Тебе сорок два года, Жанна. Не девочка.
Она открыла рот. Закрыла. Посмотрела на меня. Я смотрела на неё спокойно.
– Алевтина, – тихо сказала она. – Ты, наверное, меня ненавидишь.
– Нет, – ответила я. – Но я слышала, что ты обо мне говорила ночью. И этого я тебе не забуду долго. Просто чтобы ты знала.
Жанна вспыхнула. Опустила глаза.
– Я была злая. И уставшая.
– Я знаю. Это не оправдание, но я понимаю.
Виктор положил руку на стол.
– Жанна. Я тебе помогу. Не потому, что обязан – я тебе ничего не обязан, мама подтвердила. А потому, что ты моя сестра, у тебя двое детей, и я не оставлю их без крыши. Но условия ставлю я. И моя жена. Согласна?
Жанна долго смотрела в стол. Потом кивнула.
– И ещё, – сказала я. – Когда твои подруги уедут, ты подойдёшь ко мне отдельно. И мы поговорим. Без Вити. Хорошо?
Жанна кивнула ещё раз. Не поднимая головы.
Подруги Жанны уехали на следующее утро. Полина обняла её на прощанье, что-то прошептала. Лера и Света сели в одну машину. Тимоша помахал мне с заднего сиденья – маленькая ладонь в окне. Я помахала в ответ. Этот ребёнок был ни в чём не виноват.
Когда машины уехали, Жанна осталась стоять у калитки. Я подошла.
– Жан. Слушай меня внимательно. Я делаю это не потому, что ты заслужила. Я делаю это потому, что у тебя дети. И потому, что я хочу спать ночами спокойно. Если ты ещё раз скажешь кому-нибудь, что я никто, – ты больше никогда не переступишь порог ни нашей квартиры, ни этой дачи. Никогда. Ты меня поняла?
Жанна молчала секунд десять. Потом тихо сказала:
– Поняла.
– Хорошо.
Я повернулась и пошла в дом. Сзади я услышала, как она всхлипнула. Один раз. Сдержанно. И больше ничего.
В тот же вечер мы загрузили вещи в нашу машину и поехали в город – Витя проводил их до квартиры, отдал ключи, объяснил, где что, показал, как включается бойлер. Я осталась на даче.
Когда он вернулся ночью, я сидела на крыльце. Звёзды над участком стояли крупные, чистые.
– Как они там?
– Дети уснули. Жанна сидит на кухне и плачет.
– Это хорошо.
– Что хорошо?
– Что плачет. Значит, отпускает что-то.
Виктор сел рядом. Я положила голову ему на плечо.
– Я думала, – сказала я.
– О чём?
– О том, что мы правильно сделали. И о том, что я могла бы поступить иначе. Выгнать её утром, прямо вместе с подругами. Сказать – здесь моё имя на бумаге, до свидания. И была бы права.
– Была бы.
– Но я бы себя не уважала за это. Потому что у неё двое детей. И потому что Тимоша смотрел на меня большими глазами и спрашивал – а у вас тут хорошо.
Виктор молчал.
– Витя, я хочу, чтобы ты понимал. Я ей помогаю, потому что выбрала так сама. Не потому, что она моя золовка. И не потому, что заслужила. А потому, что я могу. И мне так легче спать.
– Я понимаю.
– И ещё. Если она попробует когда-нибудь снова сказать кому-то, что я никто, я уйду. Не от тебя. От неё. Совсем.
– Она не попробует.
– Откуда ты знаешь?
– Потому что теперь она знает, что ты слышала.
Я засмеялась. Тихо. Впервые за двое суток.
Прошло два месяца.
Жанна нашла работу – администратором в стоматологии, недалеко от нашей квартиры. Зарплата небольшая, но есть. Дети пошли в школу, в новую. Аня осваивалась тяжело, но осваивалась. Серёжа в школе быстро нашёл друзей – у мальчишек это просто, ткнул мячом, ответили мячом, дальше уже друзья.
Мы с Виктором живём на даче. Каждое утро я выхожу на крыльцо босиком, с кружкой. Чай дымится, обжигает пальцы через тонкую керамику. Виктор где-то рядом – чинит, копает, прибивает. Звук молотка по-прежнему кажется мне тут единственно правильным звуком на свете.
В сентябре мы поможем Жанне с квартирой. Витя подобрал вариант – недалеко от нашей, двухкомнатная и недорого. Залог отдадим мы. Первый месяц тоже мы. Дальше она сама.
Иногда вечером звонит Жанна. Спрашивает, как у нас. Извиняется – уже в третий раз – за ту ночь и за те слова. Я говорю, что слышу и принимаю. Но не говорю, что забыла. Потому что не забыла.
Зато я твёрдо знаю одно. Когда в следующий раз кто-нибудь позвонит и скажет: мы подъезжаем через полчаса, потеснитесь, – я не буду молчать. Я скажу «нет» сразу. И от этого «нет» не развалится ни семья, ни дом, ни я сама.
А наоборот.