Виктор положил передо мной на стол два бланка. Заявления на возврат путёвок.
– Сдавай, Тома, – сказал он и пододвинул мне ручку. – Сестре деньги нужнее, а мы на даче отдохнём. Чем тебе не курорт?
Я смотрела на него и не понимала.
Эти путёвки я ждала два года. Два года откладывала с зарплаты, отказывалась от новых сапог, латала старое пальто. Санаторий «Сосновый», двадцать один день, июль, корпус с видом на озеро. Я уже представляла, как мы будем сидеть на лавочке у воды и пить чай из термоса. Как будто молодые.
А он говорит – сдавай.
– Витя, – я отодвинула бланки. – Какая сестра? Лида? Что у Лиды случилось?
– Кирюшке операция нужна, – он отвёл глаза. – Серьёзная. Сердце.
У меня внутри всё опустилось. Кирилл – племянник, сын Лиды, мальчишке пятнадцать. Худенький, тихий, в очках. Я его с пелёнок знаю.
– Господи, – выдохнула я. – Как же это? Они мне ничего не говорили.
– Лида стесняется, – Виктор повёл широкими, но опущенными плечами. – Ты же знаешь её. Гордая. Я с ней вчера говорил, она ревела в трубку. Сумма большая. А у нас же есть. Эти путёвки – почти то самое и выходит.
Я сидела и крутила ручку в пальцах. Пальцы у меня короткие, ногти крепкие, постриженные под самый край – всю жизнь так. Сорок лет бухгалтером, потом на огороде. Не до маникюра.
– А что Лидия? Сама не может занять?
– Где? У кого? – Виктор почему-то говорил тише обычного, голос с лёгким придыханием, как всегда после сигареты. – Тамара, ну что ты, в самом деле. Это же ребёнок. Племянник наш.
И я подписала.
Подписала и сама понесла в кассу. Кассирша, молоденькая, в очках с тонкой оправой, посмотрела на меня с жалостью. Видимо, не первая такая. Деньги вернули на карту через два дня. Я тут же перевела всю сумму Виктору – он сказал, что сам отдаст Лиде, чтобы я её не смущала.
– Пусть это между нами, ладно? – сказал он. – Лида просила.
Я согласилась.
На дачу мы поехали в конце июня. Дача у нас старая, ещё мамина – она мне её завещала перед смертью. Шесть соток, домик в две комнаты, сарайчик, банька. И яблони. Восемь яблонь, мама сажала.
Я люблю эту дачу. Виктор – не очень. Он обычно ныл, что на даче скучно, что нет нормального душа, что комары. А тут вдруг сам собрался, без напоминаний.
– Раз отдыхать решили, давай отдыхать, – сказал он бодро. – Я тебе грядки вскопаю. Шашлык будем жарить.
И первую неделю он правда был внимательным. Копал. Жарил. Даже принёс мне чай в постель – чего раньше за ним не водилось. Я смотрела на него и думала: вот видишь, Тамара, ты дура была. Это же твой муж. Тридцать восемь лет вместе. Просто ты привыкла к мелким обидам, а человек старается.
А потом он стал отлучаться.
– В магазин, – говорил. – В город сгоняю. Гвоздей нет. Удобрений нет. То, сё.
И уезжал на полдня.
Я не придавала значения. Дачные мужья все такие – им бы куда-нибудь смотаться.
На пятый день нашего отдыха я пошла к колодцу за водой. У колодца встретила Нину Петровну – соседку через два участка. Высокая женщина, лет шестидесяти пяти, ходит всегда с прямой спиной, как будто палку проглотила. Учительница бывшая.
– Тамарочка! – обрадовалась она. – А мы тебя с весны не видели. Я уж думала, продали вы дачу-то.
– Что ты, Нина, как продали. Куда я без неё.
– А я недавно Лидку твою видела, – сказала Нина и поставила ведро. – В городе, в торговом центре. С Кирюшкой. Он подрос-то как! Вытянулся! Уже выше матери.
У меня ёкнуло.
– Когда видела?
– Да на той неделе. В среду или в четверг. Кирюшка такой бойкий, бегал у эскалатора, Лидка его одёргивала. Я ещё подумала – вот мать, у неё сын такой здоровый растёт, а моя оболтус всё худеет.
Я стояла и держала пустое ведро. Воды в нём не было, а оно почему-то казалось тяжёлым.
– Здоровый, говоришь?
– Ну а что ему сделается. Парень. Они же все жилистые.
Я кивнула. Сказала что-то вежливое и пошла к домику.
Шла и считала. Сколько прошло с тех пор, как Виктор сказал про операцию? Три недели. За три недели не вылечивают сердце так, чтобы ребёнок бегал по эскалаторам.
Я зашла в дом, села на табуретку. Сидела долго. Виктор уехал утром в «Магнит», обещал вернуться через час. Уже три часа прошло.
Я взяла телефон. Нашла в контактах Лиду. Палец завис над зелёной кнопкой.
И не нажала.
Если позвонить Лиде – она расскажет Виктору. А я ещё ничего не знала. Может, Нина что-то путает. Может, я сама что-то путаю.
Я нашла номер Кирилла. Племянник на день рождения подарил мне свой контакт, гордо сказал – звони, теть Том, я всегда онлайн.
И я позвонила.
– Алло? – раздался ломающийся подростковый голос. – Теть Том? Привет!
– Привет, родной, – я старалась говорить ровно. – Как у тебя дела? Как здоровье?
– Нормально, – он, кажется, удивился вопросу. – А что?
– Ну, ты же... болел недавно. Я волновалась.
– Я? – он замолчал. – Теть Том, я с зимы вообще не болел. Даже соплей не было. Я в секцию хожу, по плаванию. Скоро на разряд сдаю.
У меня медленно холодело в груди.
– А мама твоя как?
– Мама нормально. На работе. А что случилось-то?
– Ничего, ничего, – заторопилась я. – Просто решила тебя услышать. Бабушку слушайся.
– Так бабушка у меня одна, в Воронеже, – он засмеялся. – Ты тётя. Не бабушка.
– Тётя, тётя, – я тоже выдавила смех. – Всё, целую.
Положила трубку.
Виктор вернулся к ужину. Привёз пакет с продуктами. Майонез, сосиски, хлеб. Никаких гвоздей и удобрений.
– Витя, – сказала я, – а как там Кирюша? Операцию-то сделали уже?
Он на секунду замер у плиты. На секунду. А потом обернулся как ни в чём не бывало.
– Через две недели. Лида с врачами договорилась, очередь. Сейчас обследования всякие.
– А Лида сама как держится?
– Тяжело ей. Очень тяжело. Ты её пока не дёргай, ладно? Она просила, чтобы её никто не теребил.
– Хорошо, – кивнула я. – Не буду.
И мы поужинали. Сосиски с макаронами. Виктор рассказывал про какого-то знакомого, который купил машину. Я слушала и улыбалась.
Ночью он спал, а я лежала с открытыми глазами и смотрела в потолок. Потолок на даче низкий, со старыми деревянными балками. Мама когда-то их сама белила. Я помню.
И вот в этой темноте я начала вспоминать.
Прошлой осенью я нашла в кармане его куртки маленькую машинку. Игрушечную, красную, с белой крышей. Он сказал – сын коллеги забыл, я сунул в карман и забыл выложить. Я тогда даже не задумалась. А машинка была новая, в упаковке, чек я потом нашла в той же куртке. Чек на детский магазин. Я выкинула, не глядя на сумму.
Зимой он сказал, что записался в спортзал. Каждый вторник и четверг с семи до девяти. Похудел немножко. Я радовалась.
Весной начал чаще задерживаться на работе. Объяснял – горящий объект, заказчик нервный, надо доводить. Я ему борщ грела до полуночи.
А ещё... Был один разговор. Я тогда забыла, а сейчас вспомнила.
Полгода назад мне позвонила какая-то женщина. Спросила – это Виктор Сергеевич? Я ответила – нет, это его жена. На том конце пауза. Потом сказали – ой, простите, ошиблись номером. И отключились. Я тогда подумала – ну ошиблись, бывает.
Не ошиблись.
Я повернулась на бок. Виктор сопел рядом, как сопел тридцать восемь лет. И мне впервые за всю жизнь захотелось его столкнуть с кровати.
Но я не столкнула. Я ждала утра.
Утром я сказала Виктору, что мне надо в город. К стоматологу.
– Я тебя отвезу, – он отложил газету.
– Не надо. Я на электричке. Ты копай, ты же обещал грядку под помидоры.
– Ну как скажешь.
Я доехала до города за полтора часа. Дача наша далеко, под Истрой. К стоматологу я, конечно, не пошла. Я пошла домой – в нашу с Виктором квартиру. И открыла его ящик в шкафу.
Он там хранит документы. Паспорта, страховки, всякие бумаги. Я никогда туда не лазила. Тридцать восемь лет – ни разу. У нас с ним было правило: каждый отвечает за свой ящик. Глупое, мещанское правило, но мы его держали.
Сегодня я его нарушила.
И сразу нашла. Папка, голубая, тонкая. На ней от руки – «Денис». Я открыла. Внутри – свидетельство о рождении. Денис Викторович. Год рождения – 2016. То есть мальчику десять лет. Мать – Алла Геннадьевна, фамилия мне ничего не говорила. Отец – Виктор Сергеевич. Мой Виктор. Моя фамилия. Моё отчество.
Я держала эту бумагу и не плакала. Не знаю почему. Может, не успела.
Под свидетельством лежали ещё бумаги. Квитанции об оплате частного детского сада. Потом – школы. Договор аренды квартиры в Митино – на имя Аллы Геннадьевны, плательщик Виктор Сергеевич. Чеки, чеки, чеки. Игрушки, одежда, поликлиника, репетитор по английскому.
Десять лет.
Десять лет он жил двумя жизнями. Десять лет я думала, что мы вместе экономим, копим, считаем. А он содержал ещё одну женщину и ещё одного ребёнка. Моего, выходит, мальчика. Не моего. Но – на моей фамилии.
Я сложила бумаги обратно. Аккуратно, как лежали. Закрыла ящик.
Потом села на кухне и налила себе чаю.
Чай был холодный, я забыла поставить чайник.
К той женщине я не поехала. Не было сил, и не было смысла. Что мне там делать? Кричать? Бить? Она, может, и не знала, что у него жена. А может, знала и плевала. Какая мне разница.
Я поехала обратно на дачу.
В электричке напротив меня сидела старушка с букетом флоксов. Розовые, белые, лиловые. Она везла их в город, наверное, на могилу. Я смотрела на эти флоксы и думала: вот мама моя тоже любила флоксы. И гладиолусы. И сирень.
Мама всё мне оставила. Дачу, серёжки, старый сервиз и совет: «Тома, никогда не отдавай свою последнюю копейку чужому человеку».
Я тогда смеялась – какой же Виктор чужой. Муж он мне.
А мама смотрела поверх очков и молчала.
На дачу я приехала к вечеру. Виктор сидел на крыльце, курил.
– Что зубы? – спросил он.
– Зубы хорошие, – я поставила сумку. – Витя, нам надо поговорить.
Он сразу всё понял. По лицу. У него лицо стало серое, как мокрая газета.
– Что случилось?
– Расскажи мне про Дениса.
Он молчал секунд десять. Потом затушил сигарету о ступеньку – чего раньше никогда не делал, всегда о пепельницу.
– Ты лазила в мои бумаги?
– Да.
– Тома...
– Витя, – перебила я, – не надо. Не выдумывай ничего. Я и так знаю много. Просто расскажи. Сколько лет?
Он сел. Опустил голову.
– Одиннадцать.
– Одиннадцать лет, – повторила я. – Хорошо. А Лида знала?
– Знала.
– И помогала тебе?
– Помогала.
Вот это было самое больное. Не Алла какая-то там. Не Денис. А Лида. Лида, которую я любила как родную. Лида, которой я первой звонила, когда у меня умерла мама. Лида, которая ела за моим столом каждый Новый год.
– А операция? – спросила я. – Кому ты отдал деньги? Алле?
Он кивнул.
– У неё долги. Она по квартирам мыкалась, я снял ей нормальное жильё. Денис в школу пошёл, нужна форма, ранец, секции. А я в долгах. Тома, я в долгах по уши. Я думал, путёвки – это же ерунда, ты не расстроишься, отдохнём и тут. А деньги пойдут на дело. Сестру я придумал, ну да. Прости. Я не знал, как сказать.
– Не знал, как сказать, – повторила я. – Витя, а как ты вообще собирался жить? Дальше?
Он смотрел на свои руки.
– Я думал – тебя не трогать. Ну вот так. Ты на своей половине, она на своей.
– А я-то на какой половине?
Он не ответил.
Я зашла в дом. Налила в стакан воды из бачка. Выпила. Села к столу.
Виктор зашёл следом, встал в дверях.
– Тома, – сказал он, – ну ты пойми. Я не уходил. Я с тобой остался. Я тебя не бросил.
И вот тут я впервые за этот день засмеялась. По-настоящему засмеялась. Так, что в груди заболело.
– Витя, – сказала я, отсмеявшись, – ты мне сейчас всерьёз сообщаешь, что я должна быть благодарна за то, что ты со мной остался?
Он молчал.
– Витя, – продолжила я, – дача эта моя. Мамина. Знаешь, что я сделаю? Я останусь тут. До конца лета. До конца сентября. Сколько мне надо, столько и буду. А ты завтра же утром заберёшь свои вещи и поедешь к Алле. К Денису. Он же твой сын. Будь отцом. Хоть в десять лет.
– Тамара, – он сделал шаг ко мне.
– Не подходи, – я подняла руку. – И вот ещё что. На развод подам сама. Квартиру делим пополам, всё по закону. Дачу ты не получишь – она моя добрачная, наследство. Так что иди и думай, где жить с Аллой. Может, она тебя приютит.
Он стоял.
Стоял и моргал. Глаза у него были маленькие, водянистые, и я подумала – а ведь я раньше не замечала, какие у него глаза. Тридцать восемь лет – и не замечала.
– Иди спать в сарайчик, – сказала я. – В дом я тебя сегодня не пущу. И завтра не пущу. Уедешь утром на первой электричке.
Он не спорил. Развернулся и вышел.
Я слышала, как он возится в сарае. Стелит себе на старом топчане. Скрипит. Кашляет.
А я сидела за столом и смотрела в окно.
За окном начинался дождь. Тихий, июльский. Стучал по железной крыше навеса. И запахло вдруг яблоками – хотя яблоки ещё не созрели. Это, наверное, мне почудилось. От усталости.
Виктор уехал утром, как я и сказала. Без скандала. Молча собрал сумку, посмотрел на меня в дверях, открыл рот – и закрыл. Так и ушёл.
Лида позвонила через два дня. Я не взяла. Она написала смс – длинное, на пол-экрана. Я не читала. Удалила.
Я осталась на даче.
Полола грядки. Варила варенье из старой смородины – её много было, в прошлом году не дошли руки. Ходила к Нине Петровне на чай. Нина ничего не спрашивала. Только однажды положила свою сухую ладонь на мою и сказала: «Тома, у тебя дочь хорошая. И сама ты хорошая. Не плачь».
А я и не плакала. Слёзы у меня кончились ещё в той электричке, с флоксами. С тех пор не возвращались.
В августе ко мне приехала дочь. Я ей рассказала всё. Дочь у меня умная, тридцать пять лет, своя семья. Она выслушала, помолчала, потом сказала:
– Мам, я давно чувствовала. Что-то с папой не то. Просто думала – у вас разберётесь. Не лезла.
– Правильно делала. Мы и разобрались.
– Ты теперь как?
– Я теперь хорошо, – ответила я и сама удивилась, что сказала правду. – Я теперь по-настоящему хорошо.
Она посмотрела на меня долго. Потом обняла. Постояли. Заплакала она, не я.
В сентябре я поехала в кассу санатория. Тот самый «Сосновый», корпус с видом на озеро. Спросила, есть ли путёвки на октябрь. Кассирша – та же, в тонких очках – улыбнулась.
– На одного?
– На одного, – подтвердила я.
– Двадцать один день?
– Двадцать один день.
Я заплатила. На этот раз – из своих, мамины серёжки я продала. Большие, золотые, с гранатами. Мама велела беречь, а я – продала. Думаю, она бы поняла.
Кассирша протянула мне бумажку.
– Хорошего отдыха.
– Спасибо, – сказала я. – Хорошего обязательно.
Я вышла на улицу. Был сентябрь, тёплый, без ветра. По тротуару шли люди – кто-то с детьми, кто-то с собаками, кто-то один.
И я тоже шла одна. Но почему-то совсем не одиноко.
В кармане у меня лежала путёвка. Маленький листок, сложенный вчетверо. Я нащупала его пальцами. Короткими, крепкими, с подстриженными под корень ногтями.
Те самые путёвки, которые я ждала два года.
Я их всё-таки получила.
Просто немного позже, чем планировала. И без него.