Пышный нарядный торт с кремовыми розами стоял по центру кухонного стола, сияя двумя парами незажженных свечей в форме цифр «6» и «5». Рядом вяли три крабовых салата в хрустальных пиалах, подсыхала нарезка из дорогой колбасы, и тускло поблескивали нетронутые фужеры. В квартире стояла такая оглушительная, ватная тишина, что было слышно, как в ванной мерно капает вода.
Входная дверь тихо скрипнула, и в прихожую заглянула соседка по площадке, Нинка, державшая в руках завернутый в целлофан кустик герани.
– Тома, ты дома? – Нинка зашла, озираясь на праздничную роскошь. – Ой, а что, гости еще не подошли? Опаздывают? Ну, с юбилеем тебя, дорогая! Здоровья, главное.
Тамара Петровна, сидевшая у окна в своем лучшем шелковом платье, даже не повернула головы. Она лишь крепче сжала в руках серую шерстяную шаль.
– Не придет никто, Нина, – сухо, без единой слезинки ответила она. – Сама праздную.
Соседка растерянно поставила герань на тумбочку и сочувственно вздохнула, поджав губы.
– Что же Алинка-то твоя... даже не прилетела из Москвы? На телефон хоть набрала? Вот ведь вырастила эгоистку, прости господи. Ты ради нее всю жизнь на двух работах, лучшие куски отдавала, а она на шестидесятипятилетие матери дорогу поленилась оплатить.
– Да, занята она там, – Тамара Петровна наконец повернулась и выдавила бледную, ледяную улыбку. – Не до матери ей теперь. Там своя жизнь, богатая. Куда уж нам.
Нинка еще немного потопталась в дверях, повздыхала о «нынешней неблагодарной молодежи» и наконец ушла, аккуратно прикрыв за собой дверь.
Едва щелкнул замок, ледяная маска на лице Тамары Петровны мгновенно осыпалась. Она шумно, с хрипом выдохнула и обессиленно опустила голову на сложенные замком дрожащие руки. Одиночество больше не нужно было играть – оно заполнило кухню до самого потолка.
Немного посидев в темноте, она медленно поднялась и сделала то, что никак не вязалось с образом брошенной, обиженной матери.
...
Она достала из кармана старого халата, висевшего на вешалке, свой потертый кнопочный телефон. Экран тускло светился в полумраке прихожей. На нем горел значок: «43 пропущенных вызова. Алина».
Тамара Петровна зашла в настройки, открыла черный список и в сороковой раз убедилась, что единственный номер дочери заблокирован намертво. Телефон в её руке снова завибрировал – Алина пыталась прорваться с какого-то незнакомого, нового номера. Тамара Петровна дрожащим пальцем нажала на красную кнопку сброса и полностью выключила аппарат.
Она вернулась на кухню, взяла нож и начала методично, большими кусками резать праздничный торт, сбрасывая кремовые розы прямо в ведро для мусора.
Три года назад всё было совсем иначе. Алина окончила МГУ с красным дипломом, устроилась в крупное международное агентство и вовсю обживала съемную квартиру на Патриарших. Она была гордостью Тамары Петровны, которая тридцать лет проработала швеей-мотористкой на фабрике, чтобы у её девочки было всё самое лучшее.
Но когда Алина, узнав, что матери тяжело даются ночные смены, приехала без предупреждения с огромным чемоданом и заявила: «Мама, я договорилась на удаленку, я возвращаюсь в наш город, буду жить с тобой и помогать», Тамара Петровна устроила ледяной, страшный прием.
– Ты дура или притворяешься? – кричала тогда мать, швыряя вещи дочери обратно в чемодан. – Я ради чего жилы рвала? Чтобы ты обратно в наше болото притащилась хвосты за мной заносить? Мне твоя жалость поперек горла стоит! Справлюсь я без твоих подачек. Глаза бы мои тебя не видели, убирайся назад в свою Москву и не смей мне жизнь портить своим присутствием!
Алина плакала, пыталась обнять мать, но Тамара Петровна была непреклонна. Она буквально выставила дочь за дверь, а через неделю сменила замки и перестала отвечать на звонки.
...
В дверь снова постучали – громко, настойчиво. Тамара Петровна вздрогнула, поправила шаль и пошла открывать, думая, что вернулась Нинка.
На пороге стоял молодой парень в ярко-желтой куртке службы доставки. В руках он держал огромную, плетеную корзину, из которой пахло спелой клубникой, дорогим шоколадом и свежими розами. К ручке корзины был прикреплен большой белый конверт.
– Тамара Петровна? Вам доставка от Алины Вадимовны. Распишитесь, пожалуйста.
Лицо женщины моментально окаменело, а пальцы судорожно впились в дверной косяк.
– Забирай обратно, – выплюнула она, даже не взглянув на цветы. – Нет здесь такой. Ошиблись адресом.
– Но как ошибся? Вот же, улица Ленина, дом двенадцать, квартира сорок... Мне оплачено, я назад не повезу, – растерялся курьер.
– Я сказала – уноси! – Тамара Петровна вдруг сорвалась на резкий, визгливый крик и с силой толкнула дверь, едва не задев парня.
Она прислонилась спиной к закрытой двери, тяжело и хрипло дыша. Сердце колотилось где-то в самом горле. Она постояла так пару минут, а потом медленно побрела в спальню. Открыла тяжелую дверцу старого платяного шкафа, запустила руку вглубь, перебирая вешалки, и вдруг остановилась.
Её лицо разгладилось, взгляд стал блуждающим, бездетным.
– Алиночка, – негромко позвала она в пустоту комнаты. – Аля, ты почему форму школьную на стуле бросила? Опять заигралась во дворе? Живо за уроки, скоро папа с завода придет...
Тамара Петровна достала из шкафа свое старое пальто, бережно прижала его к себе и села на край кровати, раскачиваясь взад-вперед. Прошло около получаса, прежде чем туман в её голове медленно рассеялся. Она посмотрела на пальто в своих руках, потом на цифры «65» на кухне, и в её глазах мелькнул первобытный, леденящий ужас. Она снова всё вспомнила.
...
Ближе к вечеру в квартиру без стука, своим ключом, вошла строгая женщина в медицинском костюме под расстегнутым пальто – Ольга Владимировна, врач-невролог из частной клиники, давняя подруга Тамары Петровны.
Она прошла на кухню, с ходу оценила нетронутый стол, выброшенные в ведро кремовые розы и выключенный телефон на тумбочке.
– Опять за свое, Тома? – Ольга вздохнула, снимая пальто и присаживаясь напротив. – Дочь оборвала мне все рабочие телефоны. Она с ума сходит в своей Москве. Плачет, не понимает, за что ты её так люто возненавидела. Деньги мне на твою сиделку и лекарства переводит исправно, а сама чернее тени ходит. Почему ты ей не скажешь?
Тамара Петровна подняла на подругу сухие, воспаленные глаза. Её руки на коленях крупно, мелко дрожали.
– Что я ей скажу, Оля? – тихим, надтреснутым голосом произнесла она. – Что её сильная, гордая мать через год не вспомнит, как её зовут? Что у меня прогрессирующая деменция и процесс уже не остановить? Что я уже сейчас путаю времена и забываю, как выключать газ?
Она горько усмехнулась, глядя на свои бледные пальцы.
– Алина у меня хрупкая, Оля. Добрая слишком. Если она узнает – она же завтра все бросит. Приедет сюда. Уволится из своего министерства, парня своего бросит, карьеру под откос пустит. Закроется со мной в этих четырех стенах и будет из-под меня судна выносить, пока я тут овощем догнивать буду. Я ей жизнь собственной болезнью сломаю. Не пущу я её в этот ад.
– Но нельзя же так, Тома... Она имеет право знать. Она твоя дочь.
– Вот именно потому, что она моя дочь, я так и сделаю, – Тамара Петровна резко выпрямилась, и в её голосе на секунду блеснула прежняя, железная порода. – Обиду пережить легче, Оля. Гораздо легче. Пусть она лучше думает, что я злая, эгоистичная, выжившая из ума старуха, которая выгнала её из дома ради собственного покоя. Пусть злится, пусть строит свою жизнь в Москве, выходит замуж, рожает детей. Обида перегорит, останется только легкое раздражение. А вот если она увидит, как я тут распадаюсь на части – эта жалость её до конца дней отравит. Я её спасаю, понимаешь? Единственным доступным мне способом.
Ольга Владимировна молчала. Она достала из сумки шприц и ампулу с препаратом, поддерживающим угасающие нейронные связи, и начала молча набирать лекарство. Возразить ей было нечего. Ложная дорожка «жестокой дочери» рассыпалась, обнажив страшную, жертвенную изнанку материнской любви.
...
Через полчаса Ольга ушла, оставив на столе рецепты и строгие указания по приему таблеток.
Тамара Петровна вернулась в спальню. Опустившись на колени перед старым комодом, она достала с самой нижней полки толстый картонный альбом с фотографиями.
Она уселась прямо на ковер, подтянув ноги, и раскрыла первую страницу. Вот маленькая Алинка в забавном пышном банте идет в первый класс. Вот они вдвоем на черном море, счастливые, соленые, едят кукурузу. Вот выпускной.
Тамара Петровна медленно, бережно гладила пальцами глянцевую поверхность снимков, словно пыталась намертво впечатать эти лица в подушечки пальцев, в свою тающую, ускользающую память. Она знала, что наступит день, когда эти лица станут для нее абсолютно чужими. Но сейчас она еще помнила всё.
За окном сгущались плотные летние сумерки, комната погружалась в полумрак. Тамара Петровна перевернула страницу, нашла взглядом лицо смеющейся взрослой дочери и тихо, одними губами прошептала:
– Живи, моя девочка. Будь счастлива. А я за нас двоих пообижаюсь.
Она закрыла альбом и прижала его к груди, растворяясь в наступающей темноте пустой квартиры.
КОНЕЦ
Спасибо, что дочитали до конца.
Буду благодарна за лайки и комментарии!
Они вдохновляют на дальнейшее творчество.
Читайте еще: