На кухне пахло лимоном и розмарином. Лариса достала из духовки форму с запечённой рыбой, поставила на деревянную подставку и убавила огонь под кастрюлей с картофелем. За окном темнело, мартовский сквозняк тянул из приоткрытой форточки, шевелил край занавески.
Стрелки настенных часов показывали без двадцати семь.
Из прихожей донёсся щелчок замка. Тяжёлые шаги, скрип паркета. Геннадий вошёл в кухню, не снимая ботинок, и привалился плечом к дверному косяку.
– Волков будет к восьми. Накрой на троих.
Лариса кивнула, не оборачиваясь. Она резала огурец для салата, ровными кружками, и каждый ложился на доску точно рядом с предыдущим.
– И переоденься, – добавил Геннадий, оглядывая её с ног до головы. – Это серьёзный человек, Лариса. Партнёр по новому проекту. Не позорься в домашнем.
Он открыл холодильник, взял бутылку воды и ушёл в комнату, не дожидаясь ответа. Не то чтобы когда-нибудь его ждал.
На запястье у Ларисы тускло блеснули часы на тонком кожаном ремешке. Она купила их три года назад, в один конкретный день, о котором Геннадий ничего не знал. Тогда она впервые подписала документы не как «Егорова», а как «Л. В. Новикова, учредитель». Девичья фамилия пригодилась.
За двенадцать лет брака она научилась молчать так, что это выглядело согласием. Не спорить, когда он объяснял гостям, что жена «занимается домом». И не поправлять, когда рассказывал знакомым, как сам «вытащил семью».
Телефон в кармане фартука коротко завибрировал. Лариса бросила быстрый взгляд в коридор, убедилась, что дверь в комнату закрыта, и достала телефон. Сообщение от Светланы: «Завтра приёмка оборудования в третий кабинет. Нужна твоя подпись до одиннадцати». Набрала короткий ответ, спрятала телефон обратно и вернулась к салату.
Привычка прятать стала второй натурой. Как привычка не повышать голос. Как привычка уступать.
Лариса переоделась в тёмное платье, которое Геннадий когда-то назвал «сносным». Убрала волосы в низкий узел, расставила на столе три свечи. Он считал свечи ненужными, но терпел: «Создают атмосферу для деловых разговоров».
Ровно в восемь раздался звонок в дверь.
Геннадий вышел в прихожую первым. Лариса слышала, как он говорит нарочито бодрым голосом, хлопает гостя по плечу, предлагает «не разуваться, у нас без церемоний». Она вытерла руки кухонным полотенцем и вышла в коридор.
Артём Волков оказался не таким, каким она себе представляла. Невысокий, с аккуратной бородой, тронутой сединой, в костюме без галстука. Серые внимательные глаза. Он протянул руку, и Лариса машинально пожала её. Ладонь у него была сухая и прохладная.
– Лариса, моя жена, – сказал Геннадий тем тоном, каким представляют предмет интерьера. – А это Артём Игоревич. Человек, с которым мы, надеюсь, будем делать большие дела.
Артём кивнул. Посмотрел на Ларису чуть дольше, чем того требовала вежливость, и что-то промелькнуло в его взгляде. Быстро, как тень на стене.
Но она заметила.
– Очень приятно, – сказал он. И прозвучало это так, будто он пытался что-то вспомнить.
Они прошли в гостиную. Геннадий усадил гостя во главе стола, сам сел напротив. Ларисе кивнул на место сбоку, ближе к кухне. Чтобы удобнее было подавать.
– Ну что, Артём Игоревич, – Геннадий разлил вино по бокалам с той щедростью, которая должна была продемонстрировать широту натуры. – За знакомство.
Бокалы тонко звякнули. Лариса пригубила и поставила свой на стол. А Артём снова смотрел на неё, и она чувствовала этот взгляд, как чувствуют сквозняк из невидимой щели.
Ужин начался.
Геннадий говорил много. Всегда говорил много, когда хотел произвести впечатление. О своём автосервисе, о планах расширения, о «выходе на новый уровень». Артём слушал, кивал, задавал короткие уточняющие вопросы.
А потом, в паузе между двумя тирадами, повернулся к Ларисе.
– А вы чем занимаетесь?
Простой вопрос. Светский, ни к чему не обязывающий. Но Геннадий ответил раньше, чем она успела открыть рот.
– Лариса у нас домохозяйка, – он улыбнулся снисходительно. – Дом, быт. Кто-то же должен, знаете. Я работаю, она обеспечивает тылы. Классическая семья.
Лариса смотрела в свою тарелку. Ломтик рыбы, веточка укропа, долька лимона. Она разложила всё симметрично, по привычке. Как раскладывала инструменты в кабинете, когда только начинала. Геннадий этого не знал.
– Понятно, – сказал Артём, но тон его голоса не совпадал со словом.
Он знал. Или догадывался.
Разговор вернулся к бизнесу. Геннадий развернул перед гостем свои планы: новое помещение, новое оборудование, расширение штата. Ему нужен был инвестор. Волков подходил идеально: крупный предприниматель, владелец сети медицинских учреждений по всей области.
– Я человек простой, – говорил Геннадий, разводя руками. – Начинал с гаража, сейчас два сервиса. Всё сам. С нуля.
А Лариса смотрела на его руки с золотыми запонками и вспоминала.
Они познакомились, когда ей было двадцать шесть. Она заканчивала ординатуру по терапии, работала на полставки в поликлинике и еле сводила концы с концами. Геннадий уже имел первый автосервис и казался человеком из другого мира. Уверенный, громкий, щедрый. Ресторан на первом свидании. Цветы просто так. Такси до дома.
Мама сказала по телефону, едва узнав новость: «Ну наконец-то, Лариска. Хоть один нормальный мужик».
Нормальный мужик предложил выйти замуж через четыре месяца. Лариса согласилась. И первое, что он сказал после свадьбы:
– Зачем тебе эта поликлиника? Я что, мало зарабатываю?
Она тогда не насторожилась. Приняла за заботу.
Потом были разговоры. Мягкие поначалу, всё настойчивее с каждым месяцем. Зачем дежурства, зачем ночные смены, зачем эти копейки. Ты приходишь вымотанная, дома бардак, ужина нет. Я что, для стен работаю?
И Лариса уволилась. Не в один день. Постепенно: сначала перешла на полставки, потом на четверть, потом однажды просто не вышла и сама не заметила, как это случилось.
Подруги говорили: «Повезло тебе, муж обеспечивает». Мама звонила: «Правильно, Лариска. Семья важнее».
А Лариса чувствовала, как внутри что-то гаснет. Медленно, по миллиметру, как уходит свет из комнаты, когда на лампу набрасывают ткань. Сначала почти незаметно. А потом вдруг обнаруживаешь, что сидишь в полутьме и не можешь вспомнить, когда именно стало темно.
Пять лет назад всё изменилось из-за случайности.
В очереди в аптеку женщина впереди побледнела, схватилась за прилавок и начала оседать. Лариса действовала раньше, чем успела подумать. Уложила на бок, проверила пульс, попросила вызвать скорую, расстегнула ворот куртки. Руки помнили всё, что голова, казалось, давно забыла.
Женщину увезли. Обошлось: обморок на фоне пониженного давления, ничего серьёзного.
Но Лариса потом стояла на крыльце аптеки минут двадцать. Не могла сдвинуться с места. Не от испуга. От узнавания. Она вспомнила, кем была. И кем перестала быть.
В тот вечер, дождавшись, когда Геннадий уедет на деловую встречу, она достала из нижнего ящика шкафа свой диплом. Расправила его на столе, провела пальцами по тиснёным буквам. Бумага пожелтела, но текст читался чётко.
Начала с малого. Записалась на курсы повышения квалификации. Ходила по вторникам и четвергам, когда Геннадий задерживался на работе. Говорила, что ездит к маме. Или к подруге. Или в салон.
Он не проверял. Ему было неинтересно, чем она живёт. Его вообще не интересовало ничего, что не касалось его самого.
Через восемь месяцев она восстановила сертификат. Ещё через три нашла помещение: маленькое, полуподвальное, на окраине города. Тридцать квадратных метров с низким потолком и трубами вдоль стен. Пахло сыростью и штукатуркой.
Светлана, бывшая однокурсница, которую Лариса случайно встретила на тех самых курсах, сказала прямо:
– Ты с ума сошла. Какая клиника в подвале?
– Не клиника, – ответила Лариса тихо. – Пока просто кабинет.
Светлана помолчала. Потом кивнула. Потому что поняла: это не про кабинет. Это про возвращение.
Артём попросил добавки. Геннадий воспринял это как комплимент себе.
– Лариса отлично готовит, – заявил он, будто расхваливал функцию кухонного комбайна. – Я ей говорю: вот твоя стихия. Не каждому дано заниматься серьёзными делами. Кто-то создан для другого.
Он засмеялся собственной шутке. Артём не засмеялся.
Волков положил вилку на край тарелки и посмотрел на хозяина дома с тем выражением, какое бывает у людей, когда собеседник ещё не понимает, насколько ошибается.
– Вы говорите, Лариса не работает?
– Формально нет, – Геннадий махнул рукой. – Я обеспечиваю, ей незачем. Верно, Лариса?
Она подняла глаза. Встретила взгляд Артёма. И промолчала. Как молчала двенадцать лет. Как молчала, когда муж при друзьях называл её «моя пенсионерка». Как молчала, когда он забыл её день рождения, а потом бросил: «Что праздновать? Ты же ничего не добилась, чтобы отмечать».
Ничего не добилась.
Эта фраза жила в ней, как заноза, до которой больно дотрагиваться. Три слова, от которых каждый раз что-то внутри сжималось мелко и знобко.
Но Лариса молчала. Потому что привыкла. Потому что так было проще. И потому что каждый раз, когда пыталась возразить, Геннадий находил способ доказать, что она преувеличивает, выдумывает, не понимает.
– Без меня бы пропала, – добавил он, повернувшись к Артёму. – Не жалуюсь. Просто констатирую.
Отпил вино с видом человека, произнёсшего неоспоримую истину.
Свой первый кабинет она открыла четыре года назад. Первой пациенткой стала пожилая женщина с диабетом, которую Лариса встретила во дворе, где снимала помещение. Та пришла по совету соседки и удивилась, что врач принимает «в таком месте».
– Мне не место важно, – сказала ей тогда Лариса. – Мне важно, чтобы вам стало лучше.
Через полгода к ней записывались уже сорок человек. Через год она переехала в помещение побольше, на первом этаже жилого дома. Светлана бросила поликлинику и стала работать рядом.
Лариса вставала в шесть. Готовила Геннадию завтрак, провожала, убирала квартиру. А в десять надевала пальто, брала сумку и ехала через весь город в клинику, которую назвала «Новая». Без громких вывесок, без рекламы в интернете. Только сарафанное радио и репутация врача, который слушает.
Первое время деньги были скромные. Она не тратила на себя, вкладывала обратно: аппарат УЗИ, ремонт второго кабинета, зарплата медсестре. Часы на кожаном ремешке стали единственной вещью, которую она себе позволила за все годы.
К третьему году клиника вышла на стабильный доход. К четвёртому в ней работали два терапевта, кардиолог, медсестра и администратор. Лариса наняла управляющего, но приезжала каждый день: проверяла документы, разговаривала с пациентами, следила за порядком.
Геннадий ничего не замечал. Ни деловой ежедневник в её сумке. Ни звонки, которые она принимала, закрывшись в ванной. Ни то, что вечерами она читала не романы, а медицинские журналы, прикрыв обложку мебельным каталогом.
Он не замечал, потому что не смотрел. А когда не смотришь на человека, он остаётся для тебя таким, каким ты его когда-то определил.
Ужин подходил к концу. Геннадий откинулся на стуле, довольный собой и вечером.
– Знаете, Артём Игоревич, – он перешёл на доверительный тон. – Я иногда думаю: главное, чтобы мужик пахал, обеспечивал. Остальное приложится.
Артём промокнул губы салфеткой. Аккуратно сложил её и положил рядом с тарелкой.
– Интересная позиция, – произнёс он ровно.
Лариса несла из кухни чай. Три чашки на подносе, сахар в маленькой вазочке, ложечки. Расставила всё на столе, и рукав платья чуть сдвинулся, обнажив запястье с часами.
Артём посмотрел на часы. Потом на Ларису.
И она поняла: он знает. Не догадывается. Знает.
Это было в его глазах, в том, как он едва заметно наклонил голову, задержал взгляд на долю секунды дольше обычного. Так смотрят, когда узнают человека в незнакомых декорациях.
Лариса поставила поднос на кухонный стол и замерла. В животе стало горячо, а пальцы похолодели. Она стояла у раковины, слушая через стену, как Геннадий рассказывает очередную историю о своей деловой хватке, и ощущала: сейчас что-то произойдёт.
Она вспомнила. Год назад. Небольшая региональная медицинская конференция в конференц-зале гостиницы на окраине города. Лариса тогда выступала с коротким докладом о модели частной терапевтической практики. Волновалась так, что пальцы прилипали к листам с тезисами.
После доклада к ней подошёл мужчина. Представился, назвал компанию. Она не запомнила лицо, только фамилию на бейдже. И визитку, которую он протянул со словами:
– Хорошая работа. Решите расширяться, позвоните.
На визитке значилось: «Артём Волков. Управляющий партнёр».
Лариса убрала визитку в ежедневник и забыла. Не позвонила, не написала. Была слишком занята тем, чтобы удерживать в равновесии два мира, которые ни при каких обстоятельствах не должны были пересечься.
А теперь эти два мира сидели за одним столом.
Геннадий налил себе ещё вина.
– Вот вы, Артём Игоревич, человек успешный. Понимаете, каково это: тянуть всё самому. Бизнес, дом, жену.
Он произнёс «жену» тем же тоном, каким говорят «ипотеку». Необходимость, обременение, ежемесячная статья расходов.
Артём не улыбнулся. Повернул чашку, сделал глоток, поставил на блюдце.
– Геннадий, вы знакомы с клиникой «Новая»?
Пауза.
Лариса, вышедшая из кухни с вазочкой печенья, остановилась в дверном проёме.
– Нет, – Геннадий нахмурился. – Первый раз слышу. Что за клиника?
– Терапевтическая. Небольшая, но с хорошей репутацией, – Артём говорил спокойно, без нажима. – Я последний год присматриваюсь к ней. Грамотная модель, растущая база пациентов, сильные отзывы. Искал выход на владелицу.
Геннадий пожал плечами.
– И при чём тут я?
– Ни при чём, – ответил Артём и перевёл взгляд. – Я обращаюсь не к вам. Лариса Викторовна, если не ошибаюсь? Новикова в девичестве?
Тишина. Та густая, осязаемая тишина, когда слышно, как потрескивает фитиль свечи на столе.
Геннадий медленно поставил бокал. Вино качнулось, но не пролилось. Он повернулся к жене, и что-то в его лице сдвинулось, как сдвигается мебель при толчке: всё вроде бы на месте, но чуть не так.
– Что? – голос тусклый, будто издалека. – Какая Новикова?
Лариса стояла в дверном проёме с вазочкой в руках. Часы на запястье поблёскивали в свете свечей. Она смотрела на мужа, и в эту секунду всё, что копилось двенадцать лет, все молчаливые ужины, все «ты ничего не добилась», каждое «без меня бы пропала», всё это вдруг стало ясным и точным, как строка в медицинской карте, где каждая цифра на своём месте.
Она поставила вазочку на стол. Медленно. Аккуратно. Как делала всегда.
И сказала:
– Это моя клиника, Гена.
Три слова, произнесённые тихо, без надрыва. Голос не дрогнул.
Геннадий молчал. Это выглядело неестественно, потому что он не молчал никогда. Всегда знал, что сказать, как повернуть любую ситуацию в свою пользу. Но сейчас сидел с бокалом в руке и смотрел на жену, словно увидел её впервые.
– Какая клиника? – повторил он, и голос уже звучал не тускло, а растерянно.
– Терапевтическая, – ответила Лариса. – На Весенней, четырнадцать. Я открыла её четыре года назад.
Артём деликатно отодвинул стул.
– Я, пожалуй, подожду в прихожей.
Лариса покачала головой.
– Не надо. Садитесь. Здесь нет ничего, что нужно обсуждать за закрытой дверью.
Она села за стол. На своё обычное место, сбоку, ближе к кухне. Но что-то неуловимо изменилось в том, как она села. Спина прямая, руки на столе, открытые. Глаза, которые последние годы прятались в тарелках и стаканах, теперь смотрели прямо.
Геннадий сглотнул.
– Четыре года? Ты молчала четыре года?
– Ты не спрашивал.
Самая простая правда. И самая болезненная. Он не спрашивал. Ни разу за все эти годы не поинтересовался, чем она живёт, о чём думает, чего хочет. Ему хватало знания, что ужин на столе, рубашки выглажены, квартира убрана.
– Ты мне врала, – сказал он, и в голосе проступила обида.
– Нет. Я не рассказывала.
– Это одно и то же.
– Нет, Гена. Врать, это когда спрашивают, а ты отвечаешь неправду. Когда не спрашивают, это молчание. Ты привык к моему молчанию. Тебя оно устраивало.
Он отодвинул бокал. Провёл ладонью по затылку. Лариса знала этот жест: так он делал, когда терял контроль над происходящим. На совещаниях, при ссорах, при любой неожиданности. Ладонь по затылку, несколько быстрых морганий, попытка перехватить инициативу.
– И что, – он попытался усмехнуться, но усмешка вышла кривая и неубедительная. – Ты у нас бизнес-леди? Врач? Владелица клиники?
– Да.
Одно слово. Без оправданий, без пояснений. Лариса произнесла его с той же интонацией, с которой разговаривала с пациентами, когда нужно было озвучить результат: спокойно, точно, без лишнего.
Артём, сидевший всё это время тихо, мягко кашлянул.
– Геннадий, я не хотел создавать неловкую ситуацию. Но раз уж так вышло, скажу прямо. Ваша жена построила за четыре года то, что многие не могут за десять.
Шея у Геннадия покраснела пятнами, неровно.
– Я оставлю визитку, – Артём положил карточку на стол. – Для вас, Лариса Викторовна. Когда будете готовы обсуждать расширение, позвоните.
Артём ушёл в половине десятого. Попрощался коротко, пожал обоим руки. В прихожей задержался на секунду и негромко сказал Ларисе:
– Вы зря прячетесь.
Дверь закрылась. Щёлкнул замок.
Геннадий стоял в гостиной, руки в карманах. Не сел. Ходил от окна к стене и обратно, как ходят в приёмной, где решается что-то важное.
– Четыре года, – повторил он. – Четыре.
Лариса собирала бокалы со стола. Движения привычные, точные, ни одного лишнего жеста.
– Как ты это провернула?
Слово «провернула» резануло. Будто речь шла не о годах работы, а о какой-то махинации.
– Вставала утром. Ехала. Работала. Возвращалась. На следующий день повторяла, – ответила она, не отрываясь от стола.
– А деньги? Откуда деньги на всё это?
– Мои. Те, что откладывала из хозяйственных. И те, что клиника стала зарабатывать сама.
Геннадий остановился у окна. За стеклом мерцал фонарь, свет ложился ему на лицо, выхватывая резкие складки вокруг рта. Лариса раньше их не замечала. Или не хотела замечать.
– Я тебе доверял, – сказал он глухо.
Она выпрямилась. Посмотрела на мужа. Долго, спокойно, без вызова.
– Нет, Гена. Ты обо мне не думал. Это другое.
Он открыл рот, но слов не нашёл. Так бывает, когда правда, произнесённая вслух, не оставляет места для возражений.
Лариса ушла на кухню. Включила воду, начала мыть посуду. Знакомый ритуал, выполненный тысячу раз: намылить, сполоснуть, поставить на сушилку. Тёплая вода текла по рукам, пар поднимался к потолку, и за ним размывались контуры окна.
Она думала о маме. О том, как Нина Петровна, маленькая, сутулая, с больными суставами, однажды сказала по телефону: «Терпи, дочка. Зато сыта и одета». И Лариса терпела. Годами. Потому что мамины слова имели вес, как имеют вес слова любого человека, которого любишь.
Но мама не знала, каково это. Каждый вечер сидеть рядом с человеком, который убеждён, что ты ноль. Не по злобе. Не по расчёту. А просто потому, что ему так удобнее.
Геннадий не был злым. Это было самое трудное. Он не кричал, не запирал дверь, не контролировал каждый её шаг. Он просто ежедневно, по капле, год за годом, вымывал из неё уверенность. Как вода вымывает берег: тихо, почти незаметно, пока однажды не обнаружишь, что стоишь на самом краю.
Телефон в кармане фартука снова завибрировал. Лариса вытерла руки, достала его. Светлана: «Как вечер? Всё нормально?»
Набрала ответ: «Расскажу завтра. Кажется, я наконец перестала прятаться».
Нажала «отправить». И не убрала телефон в карман. Положила на столешницу, экраном вверх. Открыто.
Спали в разных комнатах. Без скандала, без хлопанья дверью. Лариса просто взяла подушку и ушла в гостевую. Геннадий не остановил.
Она лежала в темноте и слушала тишину. Непривычную, без его дыхания рядом. Только шум холодильника на кухне и редкие машины за окном.
Странное чувство. Не лёгкость, нет. Скорее, пустота, которая ещё не наполнилась новым содержанием. Как комната после ремонта: стены чистые, а мебели нет.
Утром Лариса встала в шесть. Как всегда. Сварила кофе, но только одну чашку. Достала из шкафа пальто, сумку, ежедневник с визиткой Артёма Волкова, заложенной между страницами.
Геннадий вышел из спальни, когда она уже стояла в прихожей.
– Ты куда?
– На работу.
Он прислонился к стене. Помятый, небритый, без привычной уверенности в плечах. Как человек, у которого из-под ног выбили ступеньку, а он ещё не понял, на какую опираться.
– Мы поговорим? – спросил он, и впервые за все годы в его голосе не было ни приказа, ни снисхождения. Только вопрос.
Лариса застегнула пальто. Поправила ремешок часов на запястье. Тех самых, которые он три года не замечал. Которые были не про время, а про точку отсчёта.
– Поговорим, – сказала она. – Вечером.
И вышла.
Дорога заняла сорок минут на автобусе. Лариса стояла у окна, держась за поручень, и смотрела, как город просыпается. Дворники мели тротуары, на остановках собирались люди, маршрутки выворачивали из переулков.
У входа в клинику ждала Светлана. Два стаканчика кофе, прищуренные от утреннего солнца глаза.
– Ну? – спросила она, протягивая стакан.
– Он узнал.
– Сам?
– Гость узнал. Тот самый Волков. Оказался деловым партнёром Геннадия.
Светлана присвистнула.
– Мир маленький.
– Меньше, чем хотелось бы, – Лариса отпила кофе. Горький, горячий. Такой, как она любила.
– И что теперь?
Лариса посмотрела на вывеску. Небольшую, без лишних украшений: «Новая. Терапевтическая клиника». Буквы ровные. На стене рядом ещё оставались следы строительной пыли, потому что на прошлой неделе меняли входную дверь.
– Теперь не прячусь, – сказала она.
Они вошли внутрь. Светлана разложила документы на приёмку оборудования. Администратор открыла регистратуру. Первые пациенты должны были появиться через полчаса.
Лариса зашла в свой кабинет, повесила пальто на крючок и села за стол. Карты пациентов, распечатки анализов, календарь с пометками. Включила компьютер, открыла почту. Среди писем нашла одно от Артёма Волкова, отправленное в семь утра: «Лариса Викторовна, было приятно познакомиться. Когда удобно обсудить предложение о партнёрстве?»
Прочитала дважды. Закрыла почту, откинулась на спинку стула и посмотрела в окно. За ним был обычный двор, мокрый после ночного дождя. Лужи, в которых отражалось серое мартовское небо.
Обычный двор. Обычное утро. Но она сидела здесь открыто, не тайком, не урывками, не оглядываясь на телефон в ожидании звонка мужа.
На стене кабинета, рядом с дипломом и сертификатами, висела фотография: Лариса и Светлана у дверей того первого полуподвального помещения. Обе улыбаются. У Ларисы на снимке нет часов на запястье. Она купит их позже, через полгода, когда поймёт, что получилось.
Телефон на столе зазвонил. Рабочий. Не спрятанный в кармане.
– Клиника «Новая», Лариса Викторовна, слушаю, – сказала она ровным голосом.
Геннадий позвонил в обед. Лариса увидела его имя на экране, помедлила секунду и ответила.
– Лариса, – начал он. Голос хриплый, будто после бессонной ночи.
Она ждала.
– Я не знал, – сказал он наконец.
– Я знаю, что не знал.
Пауза. Долгая, заполненная фоновым шумом его автосервиса: лязг инструментов, чей-то голос вдалеке.
– Мне надо подумать, – произнёс он.
– Мне тоже.
И повесила трубку. Не зло. Не демонстративно. Просто потому, что пока больше нечего было говорить.
Она положила телефон на стол и вернулась к работе. Через двадцать минут пришла пациентка: пожилая Антонина Фёдоровна, которая наблюдалась у неё второй год. Ворчливая, с больными коленями и привычкой жаловаться на всё подряд. Но каждый визит заканчивался одинаково.
– Спасибо вам, доктор, – говорила Антонина Фёдоровна, застёгивая пальто. – Хоть кому-то до меня есть дело.
И уходила, чуть прихрамывая, но держа спину ровнее, чем когда входила.
Лариса провожала её взглядом и записывала назначения в карту. Ручка скользила по бумаге привычно и ровно. За окном шёл мелкий весенний дождь.
Обычный рабочий день. Первый, который не нужно было скрывать.