Рботаю я на ткацкой мануфактуре уже седьмой год. Живу в Петербурге, в районе за Нарвской заставой — тут все наши рабочие селятся. Расскажу вам, каково это — жить и работать при царе Николае II. Да не как в книжках пишут, а как оно на самом деле. Буржуи нас гнобят, а мы терпим.
Каждый день встаю в пять утра. Жена Марья уже греет воду для умывания на крошечной печке — в нашей каморке она едва помещается. Дети — Ванечка и Настенька — сопят в углу на тюфяке, набитом соломой. Им бы ещё поспать, да мне на фабрику к шести надо.
Завтракать особо нечем — кусок чёрного хлеба да чай пустой, из спитого заварки, которую я ещё вчера припас. Сахар — роскошь, которую мы себе раз в неделю позволяем, по воскресеньям. Марья смотрит на меня виновато: «Петруша, больше ничего нет… Вчерашний хлеб весь вышел, а до получки ещё три дня». Я машу рукой: «Ничего, Маня, потерплю. На фабрике кипяточку попью».
На фабрику иду пешком — минут сорок топаю по холоду. Улица грязная, мостовая разбита, сапоги уже дырявые, но новых не купить — на них надо копить месяц. По дороге встречаю таких же, как я: лица усталые, глаза красные от недосыпа. Кто-то кашляет — чахотка на фабрике дело обычное.
В цехе пахнет потом, маслом от станков и пылью от пряжи. Мой станок — № 17, я его уже наизусть знаю: где скрипит, где подкрутить надо. Работаем по 11–12 часов в день, без выходных почти — разве что праздники церковные. Мастер ходит, поглядывает строго: опоздал на пять минут — штраф, станок остановился — штраф, не так посмотрел — и то могут оштрафовать.
Платят мне 15 рублей в месяц. Слыхали? Пятнадцать целковых за каторжный труд! У нас на фабрике бабы работают — им и того меньше дают: 12 рублей, всего три пятых от нашего заработка. А ребятишки, которым и пятнадцати нет, — те и вовсе за семь рублей спину гнут. Сердце кровью обливается, когда вижу мальчишек с усталыми глазами — а что поделать? Семью кормить надо.
Мы с семьёй живём в «каморке» — комнатушке, отгороженной фанерными стенками от других таких же. Тесно, душно, зимой холодно, летом жарко. Платим за неё 5 рублей в месяц — почти треть моего заработка! А есть ещё те, кто угол снимает — койку на двоих делят, и то за рубль в месяц бьются.
На еду уходит ещё 8–10 рублей, если сам готовишь. Мы с соседями по квартире артелью держимся — так дешевле: скидываемся, хозяйка одна готовит на всех. Тогда выходит 6–7 рублей с носа. Но всё равно — считайте сами: 5 рублей за жильё, 7 рублей на еду… Остаётся-то всего ничего! А ещё надо одежду купить, детям сапоги на зиму, керосин для лампы, мыло, дрова…
Однажды сын мой, Ванечка, заболел — кашель, жар. Повели к доктору — тот говорит: «Надо порошки, да молоко парное, да бульон куриный». А где взять? Молоко — 15 копеек за бутылку, курица — целое состояние. Лечили травами да молитвой. Марья ночами не спала, компрессы ставила, отвар из мать‑и‑мачехи заваривала. Слава богу, оклемался мальчишка…
По средам на фабрике выдают получку. Очередь у кассы длинная, все толкаются. Кассир считает монеты, выдаёт каждому конверт с деньгами. У меня в конверте — 15 рублей. Сразу отсчитываю 5 рублей за квартиру, 7 рублей — артели за еду. Остаётся 3 рубля. Из них 50 копеек — на керосин и мыло, 80 копеек — отложить на сапоги (иначе весной в лужах утону), остальное — на хлеб, картошку, соль.
В цехе тоже радости мало. Станок сломается — штраф. Опоздал на пять минут — штраф. Не так посмотрел — и то могут оштрафовать. Мастер орёт: «Петров, ты опять сонный? Работать надо, а не мечтать!» А как не мечтать, когда руки от усталости трясутся, а в голове одна мысль: «Хоть бы дожить до субботы…»
По выходным ходим с ребятами в трактир — кружку пива взять да поговорить. Там и узнаёшь, что на металлургическом заводе мужики получают 28 рублей в месяц, на химическом — 22 рубля, а на обработке льна — всего 12 рублей. И везде одинаково: работа до упаду, жильё дорогое, еда скудная.
— Ну что, Петрович, — спрашивает меня кузнец Степан, — как жизнь?
— Да так себе, — вздыхаю я. — Пятнадцать рублей, каморка за пять, еда за семь… Остаётся три, а надо всё: и детям, и жене, и себе хоть краюху хлеба.
— Эх, — качает головой Степан, — и у нас так же. Только кузнецы чуть больше получают — 25 рублей. Да и то, если не штрафуют.
Жена моя, Марья, всё говорит: «Пётр, надо как‑то выкручиваться. Может, в город перебраться, где работы больше?» А я ей отвечаю: «Да везде одно и то же, Маня. Царь, генералы да фабриканты живут припеваючи, а мы — на грани выживания. Зарплаты едва хватает, чтобы не помереть с голоду, а о том, чтобы детей в школу отдать, и думать нечего».
Вечером прихожу домой — ноги гудят, спина не разгибается. Умываюсь, ужинаю тем, что жена приготовила, — каша да квашеная капуста. Дети лезут обниматься, я их к себе прижимаю, глажу по головкам… Настенька шепчет: «Папа, а может заведем котенка?» Я молчу. Какой котенок? Денег нет.
И думаю: «Господи, дай сил продержаться ещё год, ещё два, чтобы вырастить их, выучить, чтобы им жилось легче, чем мне».
Вот такая она, жизнь рабочего при царе Николае II. Не сказка, не романтика, а каждодневный труд, борьба за кусок хлеба и надежда — пусть маленькая, но всё‑таки надежда — что когда‑нибудь станет лучше. Может, наши дети уж не будут так мучиться, как мы…
