Она постояла еще секунду, переминаясь с ноги на ногу, потом кивнула и поспешила уйти, оглядываясь. Я видел, как она крестится, отойдя на безопасное расстояние. Я остался один. Это было именно то, чего я хотел, и чего боялся больше всего. Она перекрестила меня дрожащей рукой и ушла, шаркая валенками по снегу. Я выпил молоко прямо из бидона, теплое, парное, вкус детства. Вкус жизни, которую у меня больше не будет. Проверил секреты, проверил оружие, потом сел писать письмо. Не милиции, не прокурору. Я писал письмо Андрею, своему сослуживцу из Рязани. Мы договаривались: если что случится, один сообщает другому.
«Андрюха, писал я. У меня тут война, круговая оборона. Если через неделю не выйду на связь, значит, меня нет. Приезжай помяни и забери мои медали. Не хочу, чтобы они достались мародерам».
Запечатал конверт, положил на видное место. Потом погасил свет. Наступила вторая ночь, ночь тишины перед бурей. В три часа ночи я услышал не машины. Я услышал хруст снега. Они помнили, они шли пешком. Оцепили деревню. Я взял бинокль. На краю леса, у опушки, мелькали тени. Много теней. 10, 15. Они шли цепью, грамотно, с интервалом в 5 метров. У некоторых в руках я видел силуэты АКМ, автоматы. Это уже не бандиты, это карательный отряд. И среди них я увидел знакомую фигуру в милицейской шинели. Капитан Семенов. Он шел не с ними, а чуть в стороне, показывая дорогу. Предатель.
Мое сердце стукнуло один раз. Гулко, сильно. И замерло. Снял ТТ с предохранителя.
– Ну что, Валера, – прошептал я в темноту. – Добро пожаловать в ад.
Я нажал кнопку на полевом телефоне, который был подключен не к связи, а к детонатору фугаса, заложенного у ворот. Битва за высоту «Родительский дом» началась. Взрыв самодельного фугаса в начале зимы не похож на кино. В кино это огненный шар, который красиво разбрасывает каскадеров. В жизни это грязный тяжелый хлопок, от которого закладывает уши, и земля подпрыгивает, ударяя в подошвы даже через пол. Я нажал на кнопку полевого телефона, и мир за окном раскололся. Вспышка была короткой, злой. Калитка, которую я чинил неделю назад, исчезла в облаке щепы и снежной пыли. Вместе с ней исчезли двое, что стояли ближе всех. Их не разорвало, заряда пластида было мало, только чтобы оглушить и посечь ноги, но отбросила метров на пять в сугроб.
На секунду повисла мертвая тишина, такая плотная, что я слышал, как сыплется штукатурка с потолка на плечи. А потом начался ад. Крик раненого разорвал ночь, это был не человеческий крик, а вой подбитого зверя.
– Сука! – заорал кто-то в темноте. – Он нас взорвал! Вали его, огонь!
Я скользнул с лавки на пол, перекатился к печке, вовремя. Дом задрожал, нет, не от взрыва, а от свинца. Очереди из автоматов ударили по стенам, сразу три или четыре ствола. Пули калибра 7,62 прошивали старые дерева насквозь. Я слышал, как они визжат, пролетая через комнату, как крошат кирпичи печи, как разлетаются в пыль мамины тарелки в серванте. Щепки летели во все стороны, впиваясь в кожу. Я лежал, вжавшись лицом в грязный пол, и считал. Раз, два, два ствола, три. Сектора обстрела перекрываются. Они не просто стреляют, они делают гребенку, прочесывают дом огнем от угла до угла. Грамотно, кто-то ими командует.
– Семенов, – прошептал я, сплевывая пыль. – Это ты, Миша, ты им подсказал.
Только менты, военные, могли так расставить людей. Бандиты бы просто полили в окна. А эти били по низу, зная, что я буду лежать. Страха не было. В такие моменты организм отключает лишние эмоции. Остается только голая физиология и расчет. Адреналин бил в кровь, замедляя время. Я видел каждую трещину на полу, чувствовал запах гари и сырой звездочки. Огонь стих, они меняли магазины.
– Эй, афганец! – крикнул Лысый, голос у него был истеричный, срывающийся. – Ты живой еще? Выползай, мы тебя все равно сожжем!
Я молчал. Они ждали ответа, выстрела или крика. Но я не давал им ничего. Тишина – это оружие, она пугает больше, чем стрельба. Когда враг молчит, ты начинаешь придумывать себе ужасы. Я пополз. Мимо окон – смерть. Я пополз в дальний угол, за печку, где в полу был люк в подпол. Мать всегда держала его закрытым, стоила сверху тяжелый сундук. Но я сдвинул сундук еще вчера, приподнял крышку. Темнота пахла картошкой и сырой землей.
Снаружи снова начали стрелять. Теперь били прицельно, по окнам. Стекла, которые я завесил одеялами, уже не спасали. Пули валили ткань в лохмотья. Одна из них чиркнула по печной трубе рядом с моим ухом, осыпав меня крошкой.
– Жги! – Семенов. Я узнал его голос. – Кидай коктейли в окна! Кидай!
Я скользнул в люк, закрыл за собой крышку. Здесь внизу была тихо. Глухо. Звуки стрельбы доносились словно через вату. Я включил фонарик, зажав его в зубах. Узкий луч высветил банки с соленьями, мешки с картошкой и мой тайный лаз. Дом стоял на склоне оврага. Фундамент с задней стороны был высоким, из бутового камня. Еще дед, когда строил, оставил там продух, интересное отверстие. Я расширил его за эти дни. Выбил пару камней и замаскировался наружу узким рубероидом и досками. Это был мой черный ход.
Наверху раздался звон разбитого стекла и характерный хлопок вспыхнувшего бензина. Потом еще один и еще. Они подожгли дом. Я слышал, как наверху загудело пламя. Сухое дерево возгорелось мгновенно. Дым начал просачиваться сквозь щели в полу, нитки черной гари.
– Гори! – орали снаружи.
Я протиснулся в дыру в фундаменте. Плечи ободрал о камни, бушлат зацепился, но я рванулся вперед, вываливаясь в снег. Холодный воздух ударил в легкие. Я лежал в сугробе за домом, в тени. Сверху с крыши уже валил дым. Пламя лизало карниз. Они стояли перед фасадом. Я не видел их, но слышал. Смех, мат, лязк затворов. Они смотрели на огонь, как декорации жертвоприношения. Они думали, что я внутри, задыхаюсь, горю заживо. Они совершили ошибку. Они оставили спину открытой.
Я отполз к кустам смородины, потом скатился в овраг. Здесь меня не было видно. Я встал, отряхнулся, проверил пистолет, патрон в патроннике, семь в магазине, еще одна обойма в кармане, и две гранаты. Я мог уйти. Лес начинался в ста метрах, уйти в чащу, затаиться, а потом через пару дней выбраться к железной дороге. Но я посмотрел на дом. Огонь уже охватил крышу. Мой дом. Дом, где я родился, где отец учил меня строгать доски, где мать пекла пироги, где я прятался под столом, когда гремела гроза. Теперь он горел. Мое прошлое горело. И вместе с ним сгорала жалость.
Я не ушел. Я поднялся по склону оврага, делая крюк, чтобы зайти им во фланг. Ветер дул от меня на них, запах гари. Это было хорошо. Собаки у них не было, а сами они были слишком пьяны от собственной безнаказанности, чтобы смотреть по сторонам. Я вышел к сараю соседа, деда Митяя. Отсюда открывался вид на улицу. Их было человек 15, пестрая толпа: кожаные куртки, пуховики, спортивные костюмы. Трое с автоматами, остальные с обрезами, пистолетами, цепями. Они стояли полукругом, глядя на пожар. Лысый был в центре, размахивал рукой, что-то объясняя. Рядом с ним стоял Семенов в своей шинели, сутулясь. Но все говорил Лысый, и ветер доносил его слова.
– Нет человека, нет проблемы. Участковый напишет рапорт: неосторожное обращение с огнем. Пьяный был, уснул.
– А с Семеновки он? – спросил кто-то.
– Напишу, только долю свою хочу.
– Не боись, начальник, не обидим!
Я поднял руку, в пальцах был зажат камень, обычный булыжник. Я не стал стрелять, выстрел выдаст мою позицию, а их слишком много. Мне нужно было разделить их, посеять панику, заставить их бояться темноты. Шваркнул камень, он ударил по металлической крыше сарая, из-за которой стояли двое боевиков, шестерки, охранявших тыл. Звук был резким, дзынь! Они дернулись, обернулись.
– Слышал? – спросил один. – Чего там?
– Кошка, может, или ветка?
– Пойду гляну, стремно как-то.
Один из них, парень в дутых куртке, пошел к сараю. Он держал обрез наперевес, но взгляд смотрел в землю. Он не ждал опасности, он думал, что враг уже жарится в собственном соку. Он зашел за угол, я шагнул из тени. Он не успел ничего, не крикнуть, не поднять оружие. Я ударил его рукояткой пистолета в висок, точно, сухо, так, как учили в разведшколе. Не убить, а выключить свет. Он обмяк, садясь в снег, обрез выпал из рук. Я подхватил его, чтобы не было шума, положил рядом. Один готов. Я затащил его тело в сарай, бросил на сено.
Второй, тот, что остался у угла, забеспокоился.
– Эй, Витек, ты чего там, заснул? Витек!
Он сделал пару шагов к сараю.
– Витек, кончай прикалываться, Лысый зовет.
Он заглянул за угол. Я встретил его ударом ботинка в колено. Хруст сустава прозвучал громче выстрела. Он открыл рот, чтобы заорать, но я уже был рядом. Ладонь зажала ему рот. Вторая рука перехватила горло. Удушающий захват, пять секунд. Десять. Он бился, царапал мои руки, сучил ногами, но кислород кончился. Глаза закатились, он обмяк. Положил его рядом с первым. Два.
Дом горел во всю. Шифер на крыше начал стрелять, разлетаясь осколками. Это было мне на руку. Треск огня заглушал мои шаги. Оставшиеся 13 человек стояли у огня, грея руки. Они расслабились. Оружие висело на плечах, стволами вниз. Я обошел их с тыла, двигаясь вдоль забора. Теперь я был не Валерием Шумилиным. Я был тенью, призрак. Тем самым, кого не боялись в детских сказках. Мне нужен был автомат. Пистолет хорош в ближнем бою, но против толпы с калашниковыми я не выстою. У крайнего, что стоял ближе к лесу, был АКМ. Он курил, отвернувшись, чтобы не всматриваться в темноту. Чутье у него работало. Он чувствовал мой взгляд.
Я подобрался к нему на 5 метров, прячась за поленницей дров. Он дернулся, вскинул автомат.
– Кто здесь? – голос громкий, слишком громкий.
Остальные обернулись.
– Чего там, Серый? – крикнул Лысый.
– Да ходит кто-то, вроде видел тень.
– Тень, блин, белки это, или призраки Ганса? – кто-то захохотал.
– Да иди ты, – огрызнулся Серый. – Я проверю.
Он сделал шаг к поленнице. Это был мой шанс, но и риск. Если он подойдет, остальные увидят. Я достал гранату, вторую, последнюю, выдернул чеку. Но не бросил. Я зажал рычаг пальцами.
– Стой, – сказал я тихо, и он замер.
Серый замер. Он был в трех шагах. Он видел только дуло моего ТТ, торчащее между поленьями.
– Брось автомат, тихо, в снег.
Он увидел мои глаза. Вот вблизи, при пожаре, они, наверное, казались стеклянными.
– Ты же сгорел, – прошептал он. Губы у него тряслись.
– Я не горю, – ответил я. – Бросай или я разожму пальцы. Граната у меня в руке. Мы ляжем вместе.
Он посмотрел на мою левую руку. Увидел ребристый бок Ф-1 без чеки. Это сломало его. Страх смерти сильнее лояльности банде. Он медленно, очень медленно опустил автомат на сугроб.
– На колени, – скомандовал я. – Руки за голову.
Он опустился.
– Не убивай, брат. У меня дети.
– Заткнись.
Я вышел из-за поленницы. Поднял автомат. Тяжелый, родной. Приклад в плечо. Предохранитель вниз, на одиночный. Теперь расклад изменился. Я пнул Серого в спину, толкая его вперед, к свету.
– Вставай, иди к своим.
Он поднялся, спотыкаясь.
– Пацаны! – заорал он дрожащим голосом. – Он сзади! Он жив!
Толпа у костра вздрогнула, они развернулись. Картина, которую они увидели, должна была врезаться им в память навсегда. Горящий дом за моей спиной, искры, летящие в черное небо. И я, выходящий из темноты, грязный в копоти, с автоматом в одной руке и гранатой в другой. Передо мной, как живой щит, стоял их товарищ.
– Стоять! – рявкнул я, голос перекрыл гул пожара. – Кто дернется, положу всех!
Они замерли. Стволы смотрели на меня, но никто не стрелял. Боялись задеть своего.
– Валера, – прохрипел Семенов. Лицо у него стало серым, как пепел. – Ты что творишь, сдайся, хуже будет.
– Куда уж хуже, Миша, – я усмехнулся. – Дом вы сожгли. Меня убили. Теперь я с того света пришел, а с покойниками не договариваются.
Лысый, стоявший в центре, оскалился.
– Да он блефует, вали его! Серый – расходный материал!
Он поднял свой пистолет. Я не стал ждать, выстрелил одиночный в ногу, в колено Лысому. Он рухнул, как подкошенный, завыл, катаясь по снегу.
– Я не блефую, – сказал я спокойно. – Следующая в голову. Бросайте оружие, в кучу, живо!
Двое с автоматами переглянулись. В их глазах я видел колебания. Они были бандитами, привыкшими бить слабых, но они не были солдатами. Они не были готовы умирать за своего пахана, который сейчас лежал в сугробе.
– Бросай! – я поднял руку с гранатой. – Считаю до трех. Раз.
Один из автоматчиков медленно положил оружие.
– Два.
Второй тоже опустил ствол. Казалось, победа, но я забыл про одно, про случайность. У Серого, которого я держал перед собой, сдали нервы, или он решил стать героем. Он резко дернулся, ударил меня локтем в бок и прыгнул в сторону.
– Стреляйте!
Я потерял живой щит. И в ту же секунду мир взорвался вспышками. Они открыли огонь, все разом, с перепугу, беспорядочно. Я упал в снег за поленницу. Пули защелкали по дровам, выбивая щепки мне в лицо. Шваркнул гранату. Не в них, а между нами, чтобы создать дымовую завесу из снега и грязи. Взрыв. Снежный вихрь поднялся стеной. Я вскочил и побежал. Ни к ним, к лесу. Я не мог перестрелять их всех в открытом бою. Их все еще было больше десятка. Патронов в рожке 30. А удача – дама капризная.
Я уходил в лес, в свою стихию.
– Он уходит! – кричал Лысый, срывая голос от боли. – За ним! В лес! Окружайте! Кто принесет его голову, тому «Волгу» подарю!
Я слышал, как они ломанулись за мной. Тяжело дыша, матерясь, увязая в глубоком снегу. Они думали, что загоняют дичь. Они не знали, что в лесу роли меняются. Лес – это не город. Здесь нет прямых линий. Здесь каждый куст – укрытие, каждый звук – подсказка. Я бежал легко. Лыжи мне не нужны были, снег еще не слежался, а мои ноги привыкли к нагрузкам. Я знал этот лес. Я знал каждый овраг, каждое поваленное дерево. Отошел на полкилометра, остановился. Дыхание ровное, сердце 120 ударов. Норма. Прислушался. Они шли шумно, ломали ветки, перекликались, включили фонари, лучи метались по стволам сосен.
– Валера, выходи, не уйдешь, следы видно!
Следы. Да, я оставил следы, специально. Я вывел их к Волчьему логу. Это старый овраг, заросший ольхой и крапивой. Там снега по пояс, а под снегом – бурелом. Идеальная ловушка. Залег на гребне оврага за толстой елью. Проверил автомат. Трофейный АКМ. Старый, с потертым прикладом, но надежный. В магазине осталось 20 патронов. Плюс мой ТТ. Плюс нож. Это хватит.
Я видел их фонари, они приближались.
– Сюда пошел!
– В овраг спустился, – крикнул один. – Давайте цепью, фонарей не косить!
Они начали спускаться. Неуклюже, скользя, падая. Я пропустил первых трех. Пусть втянутся. Когда пятеро оказались внизу, в самой низине, барахтаясь в снегу, я открыл огонь. Не на поражение. Я бил по фонарям, по стволам деревьев над их головами, чтобы щепки летели, чтобы ветки падали. Психологическая атака. В овраге началась паника. Эхо многократно усиливало звуки выстрелов, казалось, что стреляют со всех сторон. Они начали палить в ответ, в никуда, в небо, вкупе, друг в друга.
– Не стреляйте, свои! – орал кто-то.
– Меня зацепило! Аааа!
– Где он? Откуда бьют?
Я лежал и смотрел, как они мечутся в лучах собственных фонарей, как слепые котята. Я мог убить их всех, прямо сейчас, как в тире. Но я не стал. Смерть – это слишком просто. Мне нужно было сломать их волю. Уничтожить их как стаю, превратить в перепуганных одиночек. Сделал паузу. Стрельба врага стихла.
– Эй! – крикнул я сверху. Мой голос звучал как из бездны. – Кто хочет жить, бросайте оружие и ползите обратно. Кто останется с оружием, тот останется здесь навсегда.
Тишина. Только стон раненых.
– Пошел ты! – крикнул кто-то храбрый, и очередь прошла по верхушке моей ели.
– Ладно, храбрых мы не любим.
Засек вспышку, прицелился. Одиночный. Пуля ударила в ствол рядом с головой стрелка, обдав его корой.
– Мимо, – сказал я спокойно. – Следующая будет в глаз. У меня прибор ночного видения. Я вас вижу как днем.
Это была ложь. Никакого ПНВ у меня не было. Но страх дорисовывает то, чего нет. У них в низу прошелестел шепот.
– Пацаны, валим, он нас перещелкает!
Первый бросил обрез и полез вверх по склону. Прочь от меня. Второй, третий. Стая рассыпалась. Но не все. Трое остались внизу. Они погасили фонари, затаились. Это были самые опасные. Те, кто прошел Чечню или Афган, или просто имел стальные нервы. Я понял: игра переходит на новый уровень. Теперь это дуэль. В темноте, в лесу.
Бесшумно сошел со своей позиции, сменил точку. Вдруг краем глаза я заметил движение слева. Кто-то обходил меня по дуге. Грамотно, тихо. Замер. Хруст снега. Едва слышный. Он был близко. Метрах в десяти. Я достал нож. Стрелять нельзя, выдам себя двум другим. Ждал. Тень отделилась от ствола дерева. Человек в белом маскхалате. Откуда у них маскхалат? Это не бандит. Это профи. Я вспомнил слова следователя: «Или снайпера пришлют».
Он поднял винтовку. Ствол с глушителем. Он целился в то место, где лежал секунду назад. Я не стал ждать, пока он поймет ошибку. Метнулся к нему. Рывок, прыжок. Мы покатились по снегу. Он был сильный, жилистый. От него пахло дорогим одеколоном и оружейным маслом. Он пытался вывернуть мне руку, ударить ножом. Я ударил его головой в лицо. Хруст носа. Он дернулся, перехватил его руку, выбил нож. Прижал его к земле, приставив лезвие своего штык-ножа к его горлу.
– Тише, – прошептал я ему в ухо. – Дернешься, перережу артерию.
Он замер. Сорвал с него маску. Лицо мне было незнакомо. Холодное, жесткое лицо наемника.
– Кто послал? – спросил я шепотом.
Он молчал. Только смотрел на меня с ненавистью и уважением.
– Отвечай, – я надавил лезвием. Пошла кровь.
– Никто, – прохрипел он. – Я сам пришел. За твоей головой. За нее большую цену дали.
– Кто дал?
– Лысый. И те, кто над ним. Ты мешаешь бизнесу, солдат.
Он усмехнулся.
– Бизнесу.
Внизу, в овраге, двое оставшихся начали подниматься. Они шли на шум нашей борьбы.
– Вставай, – скомандовал я наемнику. – Ты пойдешь первым, будешь моим пропуском.
Я поднял его, держа за шкирку.
– Автомат возьми, свой, держи за ствол, иди вперед.
Мы вышли к краю оврага.
– Эй! – крикнул я. – Ваш снайпер у меня. Он хочет вам что-то сказать.
Наемник молчал.
– Скажи им, – шепнул я. – Скажи, чтобы уходили. Иначе я начну отправлять тебя им по частям.
– Уходите! – крикнул он. Голос был ровным. – Он взял меня. Это засада. Здесь группа.
Он был умен. Он спасал свою шкуру, но при этом врал про группу. Почему? Потому что хотел, чтобы они ушли, не мешали ему потом, когда у нас освободится, убить меня лично. Бандиты внизу остановились.
– Валим! – крикнул один. – Это спецназ. Нас подставили.
Они побежали. Бросая ружья, теряя шапки, они бежали прочь из леса, к дороге, где стояли их машины. Я остался один на один с наемником, в горящем лесу. Мой дом догорал за моей спиной, освещая небо багровой зарей. Посмотрел на своего пленника.
– Ну что, коллега, – сказал я. – Пойдем, побеседуем. У меня к тебе много вопросов. Ночь длинная.
Мы шли в лес на километр. Туда, где старые ели смыкали кроны так плотно, что даже днем здесь царил полумрак. Я знал это место. Волчий лог. Здесь до войны мы с отцом ставили силки на зайцев. Теперь я привел сюда самую крупную дичь в своей жизни. Наемник шел молча. Руки я ему связал его же ремнем, жестко, за спиной. Он не сопротивлялся. Профессионал понимает, когда партия проиграна. Он бережет силы. Толкнул его к толстой сосне.
– Садись.
Он опустился на снег, прижался спиной к шершавой коре. Его лицо в свете моего карманного фонарика было спокойным, почти скучающим. Только капля крови, застывшая под носом, портила картину.
– Как звать? – спросил я, присаживаясь на корточки напротив. Автомат лежал у меня на коленях, ствол смотрел ему в грудь.
– Есть разница? – он пожал плечами. – Для тебя я труп, для них — пропавший без вести. Зови Изгнанник.
– Изгнанник? – я усмехнулся. – Красиво. А по паспорту?
– Паспорта нет, сгорел в батальоне под Баграмом в 85-м, вместе с совестью.
Мы смотрели друг на друга. Два осколка одной войны, встретившиеся в зимнем лесу под Рязанью. Я видел его глаза, в них не было страха. Там была та же выжженная пустота, что и у меня. Мы были одной крови, только он выбрал деньги, а я... А что выбрал я?
– Кто заказчик? – спросил я тихо.
– Лысый, но он пешка. За ним стоят люди из города. Им земля нужна, твой участок и соседний. Здесь хотят турбазу строить или коттеджи. Место красивое, река рядом. А вы, местные, мешаете. Особенно ты, несговорчивый.
– И поэтому вы решили сжечь меня?
– Нет, сжечь решили, чтобы напугать остальных, чтобы они сами побежали продавать дома за копейки. А тебя заказали отдельно, как показательную казнь. Чтобы знали: даже герой войны не защищен.
Я слушал его и чувствовал, как внутри закипает холодная ярость. Не на него, он инструмент, как автомат, злиться на автомат глупо. Ярость была на тех, кто сидит в теплых кабинетах, пьет коньяк, решает, кому жить, а кому гореть.
– Сколько? – спросил я.
– Пять тысяч долларов.
– Не дешево.
– Ты того стоил, – он криво усмехнулся. – Грамотно сработал. Растяжки, отвлекающий маневр, психология.
Мы помолчали. В лесу треснула ветка от мороза. Звук прозвучал, как выстрел.
– Что теперь? – спросил Изгнанник. – Убьешь?
Я достал сигареты. Прикурил, но я все равно закурил, прикрывая огонек ладонью. Протянул пачку ему. Он наклонился, взял сигарету губами, я дал прикурить.
– Убить тебя – самое простое, – сказал я, выпуская дым в морозный воздух. – Ты это ждешь. Для тебя смерть – это выход, избавление.
Он затянулся, прищурился.
– А ты психолог.
– Я не психолог, я просто вижу. Ты устал бегать, устал бивать. Ты ищешь пулю, которая станет отсечкой. Но я тебе такой подарок не сделаю.
Встал, подошел к нему вплотную.
– Ты пойдешь в город к своим хозяевам и передашь послание.
– Какое?
– Скажешь, что Валера Шумилин умер, сгорел в том доме. Но вместо него пришло что-то другое. Скажешь, что если хоть один волос упадет с головы тети Зины или кого-то из деревенских, я приду за ними. Не с заявлением в милицию. Я приду ночью, тихо. И они даже не проснутся.
Изгнанник смотрел на меня, в его глазах появилось что-то новое. Уважение или страх.
– Они не поверят, – сказал он. – Они пришлют ОМОН, пришлют вертолеты. Тебя объявят террористом.
– Пусть. Лес большой. Я здесь каждый овраг знаю. Они городские. Они здесь чужие.
Достал нож, разрезал веревку на его руках.
– Иди.
Он потер запястья, медленно встал. Подобрал свою винтовку, которая лежала в снегу. Я не дернулся. Если он захочет выстрелить, я успею раньше. Он постоял минуту, глядя на меня.
– Ты знаешь, что мой ОБА мертв? – спросил он. – Мы не вернулись. Мы просто застряли где-то между.
– Знаю.
– Удачи, брат.
Он развернулся и пошел в темноту, растворяясь в лесу, как призрак. Стрелять вслед я не стал. Я знал, что он не выстрелит в спину. У волков свои законы.
Остался один. До рассвета было еще часа три, самое темное время. Мне нужно было уходить, милиция вернется, приедут серьезные люди. Дом сгорел, но подпол, где был мой схрон, мог уцелеть. Мне нужно было забрать самое ценное. Вернулся к пепелищу. Дом уже не горел, он тлел. Черные балки торчали в небо, как ребра гигантского скелета. От углищ шел жар, опоясывая некогда уютный круг. В воздухе висел тяжелый, сладковатый запах горелого мяса. Это сгорели запасы в кладовой. И запах гари, который я буду помнить всю жизнь. Обошел руины. Вокруг было тихо. Бандиты ушли. Бросили машину. Бросили раненых. Нет, раненых забрали. Следы шин, кровь на снегу говорили о том, что драпали они в панике.
Спустился в овраг, к своему тайному лазу. Камни были горячими. Я обжег руки, разбирая завал, протиснулся внутрь. В подполе было душно, попахивало дымом, но огне здесь не было. Перекрытие рухнули частично, но над моим углом устояли. Нашел свой рюкзак. Тот самый, РД-54, он был цел. Закоптился, нагрелся, но брезент выдержал. Вытащил его наружу, прижал к груди. В нем было все, что у меня осталось. Документы, фотографии родителей, письма мамы и мои дневники, те, что я вел в госпитале. Открыл клапан, все на месте. Даже орден Красной Звезды, завернутый в носовой платок. Посмотрел на орден. Рубиновые лучи тускло блестели в свете зари. За что мне его дали? За то, что я выжил там? Или за то, что убивал? Теперь я убивал здесь, на своей земле. Спрятал орден в карман, закинул рюкзак на плечо. Нужно уходить.
Зашел к тете Зине. Она не спала. Сидела у окна, глядя на пожар, шепча молитвы. Когда я постучал, она вскрикнула.
– Это я, тетя Зин.
Она открыла, бросилась мне на шею, рыдая.
– Живой, живой, касатик! А мы думали, все, сгинул. Дом-то как полыхал, страсть господня.
– Тише, тетя Зин, слушай меня внимательно. – Отстранил ее, посмотрел в глаза. – Меня здесь не было. Я уехал вчера вечером. Ты ничего не видела, ничего не слышала. Если спросят, Валера уехал в город, поняла?
– Поняла, сынок, поняла.
– А ты куда теперь?
– Не знаю, подальше отсюда.
Достал из кармана деньги, все, что были, что я копил на ремонт, сунул ей в руку.
– Это тебе, купи дров, муки и замок новый на дверь повесь.
– Не возьму. Тебе нужнее.
– Бери, мне они там, куда я иду, не понадобятся.
Обнял ее в последний раз. Она пахла парным молоком и старостью, запах мира, который я потерял.
– Прощай, тетя Зина.
Вышел. Утро. Рассвет был кроваво-красным. Солнце вставало из-за леса, освещая черный остов моего дома. Я шел к железной дороге. Двенадцать километров пешком. Не оглядывался. В рюкзаке за спиной звякали пряжки. Призраки шептались: «Ты не ушел, Валера. Ты просто сменил дислокацию. Война не кончилась, она просто взяла паузу».
Я шел и думал о том, что сказал Изгнанник. «Мы не вернулись, мы застряли». Может быть, он прав. Но я жив, я дышу. Я чувствую холод, а значит, я еще повоюю.
***
Прошло пять лет. 94-й год, Москва, Киевский вокзал. Шум, гам, толпы людей, рынок 90-х во всей красе. Цыгане на перроне, милиция в бронежилетах, киоски с паленой водкой и кассетами. Я стоял у колонны, курил. На мне кожаная куртка, джинсы. Я выглядел как все, обычный мужик, каких тысячи. Работал охранником в частной фирме, платили хорошо. Работа спокойная, сиди в офисе, проверяй пропуска, смотри на мониторы. Никто из моих коллег не знал, кто я. Для них я был Валерий Петрович, молчаливый мужик из провинции. Но я знал. Я видел войну в каждом взгляде, сканировал толпы автоматически. Вон тот парень с сумкой нервничает, потеет. Вон те двое у ларька, по суду клиента. Вон милиционер, рука на кобуре расстегнута, привычка – вторая натура.
Вдруг я увидел его. В толпе у касс дальнего следования. Лысый. Он постарел, разжирел, на нем другое пальто, золотые часы на запястье. Он смеялся, обнимая какую-то размалеванную девицу. Он выжил тогда. Моя пуля раздробила ему колено, он хромал, опираясь на трость, серебряную набалдашником. Но он выжил, и, судя по всему, преуспел. Он стал бизнесменом, бандитом в костюме.
Я замер, сигарета обожгла пальцы. Вот он, человек, который сжег мой дом. Человек, который отнял у меня прошлое. Я мог бы подойти сейчас, достать нож или просто сломать ему шею в толпе. Никто бы не успел вмешаться. Сделал шаг вперед. Рука сама потянулась к карману, где лежал складной нож. Лысый повернул голову. Наши взгляда встретились. На секунду. Он перестал смеяться. Его лицо посерело. Он узнал меня. Несмотря на годы, на другую одежду, на седину в моих усах. Глаза. Он узнал глаза. В его взгляде мелькнул животный ужас. Тот самый, что был тогда, у горящего дома. Он дернулся, выронил трость. Девица что-то спросила, но он оттолкнул ее, попятился, спотыкаясь. Он ждал смерти. Прямо здесь, посреди вокзала.
Я смотрел на него и вдруг понял: мне все равно. Я не хотел его убивать. Он был жалок. Он был мертв, даже если дышал. Он жил в страхе все эти годы. Он ждал меня каждую ночь. Я его наказание. Я его призрак. Убить его – значит освободить. Я усмехнулся. Медленно, одними губами. Потом поднял руку, сделал жест: «Живи пока». И развернулся. Растворился в толпе, оставив его стоять на коленях, хватать ртом воздух посреди равнодушной Москвы. Я победил. Не выстрелом. А тем, что не выстрелил.
Вечером я пришел домой. Снимал маленькую квартиру в Рязани, на окраине. Достал из шкафа рюкзак. Тот самый. РД-54. Он лежал там в темноте все эти годы. Я не открывал его с той ночи в лесу. Поставил его на стол. От него все еще пахло гарью. Запах 90-го года. Запах моего сгоревшего дома. Расстегнул клапан. Достал письма матери. Желтые, хрупкие. Прочитал одно. «Валерочка, сынок. У нас вишня зацвела. Так красиво, бело, как невеста. Приезжай скорее».
Заплакал. Впервые за пять лет. Слезы текли тихо, смывая копоть с души. Потом достал орден. Красная Звезда. Тяжелая, холодная. И ту самую карту Кандагара. Взял металлическое ведро, которое использовал для мытья полов. Поставил его посреди комнаты. Положил туда карту. Положил письма. Нет, письма я не жег. Письма – это святое. Отложил их в сторону. Положил в ведро свою старую афганскую панаму, которую тоже хранил. И список телефонов ребят взвода, половина из которых уже лежала в земле. Чиркнул спичкой. Огонь занялся неохотно, но потом пошел веселее. Дым потянулся к форточке. Смотрел, как горит мое прошлое. Как сворачивается в черную трубку бумага, как тлеет ткань. Я не сжигал память. Я сжигал боль.
Я Валерий Шумилин, ветеран Афганистана, человек без дома, человек, который сжег свою прошлую жизнь, чтобы спасти свою душу. Теперь я знаю: призраки не живут в рюкзаках, а не живут в нас. И единственный способ с ними договориться – это принять их. Сказать им: «Привет, садитесь, будем жить вместе». Налил себе чаю, крепкого черного, как нефть, сел у окна. Где-то далеко гудел поезд. Жизнь продолжалась, тихая, мирная. Но я всегда буду держать дверь на запоре и слушать тишину. Потому что бывших солдат не бывает, мы просто спим до первого выстрела.