— Ну что, опять полтарелки навернула? Корми тебя, не корми — всё в один проход.
Андрей сказал это, не отрываясь от телефона, и потянулся за хлебом. Маша поставила половник обратно в кастрюлю. За столом сидели гости — Андреев сослуживец Петрович с женой — и тринадцатилетняя Соня. Никто не вздрогнул. Пятнадцать лет — не вздрагивают.
— Ты не обижайся, Машунь, я ж любя, — он подмигнул Петровичу. — Просто факт. Талию-то, говорят, на кухне теряют.
Петрович хохотнул. Жена его, Лида, заинтересованно поправила салат на тарелке.
Маша усмехнулась. Спокойно, уголком рта. И положила себе ещё ложку картошки.
Андрей запнулся.
Он ждал другого. Он пятнадцать лет ждал другого — что она вспыхнет, что зальётся краской, что встанет и уйдёт на кухню греметь посудой, чтобы он потом, через час, снисходительно её там нашёл и сказал «ну всё, всё, чего ты». Это был отлаженный механизм. Удар — реакция — прощение сверху вниз. А сейчас механизм провернулся вхолостую.
— Вкусно, — сказала Маша. — Ешьте, Лида, остынет.
Лида кивнула и положила вилку поудобнее.
Андрей посмотрел на жену чуть дольше, чем обычно. Что-то было не так, но он не понял что. Списал на гостей. Снова уткнулся в экран. Сегодня его статус «в сети» горел весь ужин, а вот разговор с собственной женой шёл в режиме фоновых уведомлений.
Маша знала цифру.
Она знала её до рубля, потому что считала её три года. Однушку от тётки в Подольске она продала за четыре сто. Деньги положила на отдельный счёт, на своё имя, докидывала с каждой премии — она работала аналитиком на удалёнке, сто восемьдесят в месяц, и Андрей до сих пор думал, что у неё «там тысяч девяносто, не больше». На счету лежало шесть двести. И ещё лежала визитка адвоката, у которого она была в мае. Тихо, в обеденный перерыв, сказав мужу, что у стоматолога.
— А я вот считаю, — заговорила Лида, отставив бокал с морсом, — мужику надо вкусно. Андрей вон работает, а приходит — картошка да котлеты. Я своему каждый день разное.
— Слышишь? — оживился Андрей. — Учись. Лида вон четыре блюда крутит, и ничего, не развалилась.
— Андрюш, — мягко вставил Петрович, — ну хорош.
— Да я любя! — Андрей раскинул руки. — Что вы все как неродные. Жена должна понимать. Я её, между прочим, из коммуналки забрал, на ноги поставил. Кем она была, кем стала.
Маша положила вилку на край тарелки. Тихо. Металл звякнул один раз.
— Из коммуналки? — переспросила она.
— Ну а откуда. Подольск твой, общага считай.
— Однушка. От тёти Гали. Я в ней жила одна.
— Да какая разница, — он отмахнулся. — Суть в чём — я тебя поднял.
Соня перестала жевать и смотрела то на мать, то на отца.
— Андрей, — ровно сказала Маша. — Картошку купила я. Курицу купила я. Морс, который Лида пьёт, тоже я. На прошлой неделе.
— Ой, началось, — он закатил глаза и повернулся к Петровичу. — Видал? Чуть что — счета. Бухгалтерша. Каждую копейку помнит.
— Помню, — согласилась Маша. — Это моя работа — помнить.
Петрович крякнул и потянулся за солёным огурцом. Жевал он его долго и сосредоточенно, как человек, который очень не хочет участвовать в чужом разговоре. Лида водила ложкой по скатерти.
Андрей почувствовал, что теряет зал. Это он умел чувствовать — когда смех уходит на чужую сторону. И сделал то, что делал всегда в такие моменты: сменил регистр.
— Маш, ну ты чего, — голос стал тёплым, ватным. — Я ж шучу. Ты у меня хозяюшка. Куда я без тебя. Иди сюда, обниму.
Он похлопал себя по колену, будто звал кошку.
Маша не двинулась.
— Видали? — он снова развернулся к гостям, и тон опять перещёлкнул. — Слова ей не скажи. Пятнадцать лет терплю характер. Другой бы давно ушёл.
— Пятнадцать лет, — повторила Маша.
— Что — пятнадцать лет?
— Считаю. Если каждый день по разу — это пять с половиной тысяч раз. Про вес, про готовку, про то, что я никто без тебя. — Она говорила буднично, как читала вслух накладную. — Это не шутка, Андрей. Шутка — это один раз. А пять тысяч раз подряд — это система.
За столом стало тихо. Петрович смотрел в огурец.
— Слушайте, — Андрей хохотнул, но смех вышел сухой. — Она у меня философ. Может, тебе книжку написать, а не котлеты жарить?
Лида вдруг встала.
— Мы, наверное, пойдём, — сказала она, не глядя на Андрея. — Поздно уже. Спасибо, Маша. Картошка вкусная была.
Петрович с готовностью поднялся, отодвинув рюмку, к которой так и не притронулся.
Их проводили. Дверь закрылась. Андрей постоял в прихожей, потом ушёл в комнату и включил телевизор громко.
Маша убирала со стола.
Соня подошла сзади, прижалась, помолчала. Потом тихо, чтобы не услышал отец:
— Мам. Почему папа так с тобой?
Маша поставила тарелки в раковину. Повернулась к дочери и посмотрела ровно.
— Потому что я ему пятнадцать лет разрешала, — сказала она. — Это я виновата, не ты. И я это сейчас исправляю.
Соня кивнула серьёзно.
— Иди спать. Завтра рано.
За неделю до ужина Маша допустила одну ошибку. Она рассказала подруге.
Не всё — но главное: что была у адвоката, что считает деньги, что к осени, когда Соня перейдёт в новую четверть, она съедет. Подруга Оксана ахала, обнимала, говорила «правильно, давно пора». А через три дня Андрей вечером, между делом, обронил:
— Мне тут сказали, ты адвокатов обхаживаешь. Делить чего собралась? Делить-то нечего, Машунь. Всё на мне записано.
Маша сразу поняла, чьи это слова. Оксана и Андрей работали когда-то в одной конторе — там и познакомились все трое. Слив был оттуда.
— Кто сказал? — спросила она спокойно.
— Земля слухом полнится. — Он смотрел победно. — Так что не дури. Куда ты с ребёнком пойдёшь? На свои сто тысяч? Смешно. Сиди ровно.
Тогда она и поняла, что Оксана — не союзник. А вечером того же дня позвонила свекрови, последней, на кого ещё надеялась.
— Доченька, — пропела Тамара Степановна в трубку, — да все так живут. Андрюшка-то не пьёт, не гуляет. Ну говорит чего — так это мужики все языкастые. Терпи. Я вон сорок лет с его отцом протерпела, и ничего, померла бы — некому стакан подать.
— Ясно, — сказала Маша. — Спасибо.
И положила трубку. Гудки она слушала ещё пару секунд.
Теперь, на кухне, домыв посуду, она достала телефон. Открыла приложение банка. Шесть двести. Цифра не дрожала, не плыла — просто стояла на экране.
Она набрала адвоката. Написала коротко: «Готова подавать. Раздельная собственность подтверждается? Счёт открыт до брака, пополнялся с личной зарплаты».
Ответ пришёл через минуту. «Подтверждается. Добрачный счёт — ваше личное. Квартиру в Подольске продали до брака — деньги тоже ваши, если докажем источник. Несите выписки».
Маша убрала телефон в карман.
Из комнаты доносился телевизор. Андрей смеялся над чем-то в одиночку, громко.
Через три недели Оксана позвонила сама — будто ничего не было.
— Маш, ну ты как? Помирились с Андреем-то?
— Нет, — сказала Маша. — Съезжаю пятнадцатого.
В трубке повисла пауза. Оксана, видимо, не ожидала, что сольётся слив. Промямлила что-то про «ну ты подумай хорошенько» и быстро попрощалась.
Свекровь не звонила. Зато позвонила соседка по площадке, тётя Валя, у которой Тамара Степановна время от времени занимала до пенсии: пожаловалась, что Андрей теперь сам бегает по магазинам, берёт пельмени и плавленый сыр, и вид у него, по выражению тёти Вали, «как у потерянного». Петрович, тот самый сослуживец, на работе тихо отсел от Андрея за другой стол — Лида, видать, дома высказалась.
Соня выбрала новую школу сама, через дорогу от съёмной двушки в Реутове, которую Маша уже сняла — тридцать восемь в месяц, окна на парк, своя кухня, где никто не считает её ложки.
Андрей за эти три недели прислал сорок сообщений. От «вернись, дурака сыграл» до «всё равно ничего не получишь, юрист тебе наврал». Маша не ответила ни на одно. Дочитала последнее, поставила галочку «прочитано» и заблокировала номер.
Потом достала из сумки папку с выписками и положила её в новый ящик стола, на самое дно, под Сонины тетради.
