— А ваших я не звала! Сидите тихо, ешьте, что дали!
Антонина Степановна стукнула по столу хрустальной рюмкой так, что подпрыгнули вилки. Длинный стол в её трёхкомнатной квартире на Юго-Западной был заставлен салатниками. Во главе сидела сама именинница — семьдесят лет, бордовая помада, перстни на каждом пальце. Гости притихли.
Лена сидела с краю. Рядом — муж Костя, её сын, и двое детей, Мишка и маленькая Поля. Им за этим столом всегда доставались места у самого угла, ближе к коридору. Так удобнее выносить грязную посуду.
— Ну что притихли, родные мои? — свекровь обвела взглядом старшую ветвь. — Андрюшенька, Светочка, придвигайтесь поближе к маме. А то вон с того конца дует.
Андрей — старший сын, любимец — лениво пересел. Его жена Светлана поправила на пальце колечко с цирконом и улыбнулась свекрови той улыбкой, которую держат для богатой родни.
Лена молча подвинула детям тарелку с нарезкой. Мишка тянулся к колбасе, но та стояла у дальнего края, у «своих».
— Тонь, ну хорош командовать, — подал голос дядя Гена, муж сестры именинницы. Он сосредоточенно ел солёный огурец и в перепалку не лез. — Юбилей же.
— А я в своём доме что хочу, то и говорю! — отрезала Антонина Степановна.
Костя достал телефон. Уткнулся в экран, будто там решалась судьба отечества. Статус «занят» у мужа сегодня горел ярче гирлянды.
Лена смотрела на свекровь и считала. Считала молча, по-бухгалтерски, как привыкла на работе.
Эту квартиру свекровь любила называть «наследством для семьи». Только вот ремонт здесь — натяжные потолки, кухню, ванную «под ключ» — четыре года назад оплачивала Лена. Сто восемьдесят тысяч за всё про всё, она помнила до рубля, потому что переводила частями, со своей айтишной зарплаты, по личной просьбе свекрови в мессенджере. «Леночка, выручи, потом сочтёмся». Сочлись.
Сочлись так, что через полгода Лена из «Леночки» превратилась в «эту, городскую».
— А помнишь, Тонь, как тебе ванную-то переложили? — вдруг встряла тётя Зоя, сестра именинницы. Она открывала чужие шкафчики на кухне и выставляла на стол свои банки с вареньем. — Красота же вышла.
— Сама и переложила, — буркнула свекровь. — Из пенсии копила.
Лена поставила вилку на тарелку. Тихо. Но Зоя услышала «копила» и хмыкнула в свою рюмку.
Антонина Степановна поднялась. Тяжело, опираясь на стол, но торжественно. Гости отложили приборы.
— Хочу сказать главное! — она подняла рюмку. — Дожила я до семидесяти. И решила. Квартиру эту, нажитую, оформляю на Андрюшеньку и Светочку. Чтоб всё по уму, чтоб в надёжные руки. Чтоб не растащили чужие.
Она выпила. Светлана прижала руку к груди, изображая растроганность. Андрей кивнул, как принимающий корону.
За Лениным краем стола стало очень тихо.
И тут Мишка, восьмилетний, не понимающий взрослых пауз, громко спросил:
— Бабушка, а нам?
Рюмка в руке свекрови замерла. Все обернулись на детский конец стола.
— А вам, — Антонина Степановна поджала губы, — вам ничего. Вы — не наши.
Тишина повисла такая, что слышно было, как на кухне капает кран.
— Тонь! — дядя Гена положил вилку.
— А что я такого сказала?! — свекровь повысила голос. — Костя — мой, кровный. А эта со своими — приблуда! Пришла на готовенькое, в семью влезла, а корней-то ваших тут нет! Своя кровь — это святое, а чужих я кормить-поить не нанималась!
— Мам, ну ты чего, — пробормотал Костя, не отрываясь от телефона.
— А того! — её понесло. — Я ж вижу, как она тут сидит, носом крутит. Ремонтик ей, видите ли, не такой. Да я этой твоей городской ни рубля не должна, я ей квартиру не обещала! Детей нарожала и думает, на готовенькое сядет!
— Детей нарожала? — переспросила Лена.
Ровно. Без слёз. Просто повторила слово.
Свекровь осеклась на секунду, но в раж уже вошла:
— А что, не так? Двоих настрогали, а угол им я обеспечивать должна?
Лена закрыла приложение в телефоне, которое держала открытым. Убрала телефон. Встала.
— Ремонт в этой квартире, — сказала она спокойно, — делала я. В двадцать втором году. Сто восемьдесят тысяч. Кухня, санузел, потолки.
— Враньё! — взвизгнула свекровь.
— Дак за всё Елена платила, — вдруг подал голос дядя Гена, дожёвывая огурец. — Я ж сам мастеров приводил, Витьку-плиточника. Она ему наличкой при мне отдавала, я помню. В мае двадцать второго, аккурат на майские.
— В мае? — Лена чуть склонила голову. — Антонина Степановна, вы же в мае двадцать второго в санатории были. В Кисловодске. Кто платил-то?
Свекровь открыла рот. И закрыла. Беззвучно.
Вилка из руки Светланы тихо легла на скатерть. Колечко с цирконом блеснуло и спряталось — Светлана убрала руку под стол.
Лена не стала разворачивать переписку. Не стала показывать чеки. Зачем. Дядя Гена уже всё сказал.
— Это ваша квартира, — продолжила Лена тем же будничным тоном. — Оформляйте на кого хотите. Я ни на что не претендую и никогда не претендовала. Деньги за ремонт я вам дарила. Как родной. Раз мы не родные — будем считать, ошиблась адресом.
Она повернулась к детям.
— Миш, Поль, одевайтесь.
Костя наконец оторвался от телефона.
— Лен, ну ты чего, праздник же…
— Праздник, — согласилась Лена. — Семейный. Своих. Мы поехали.
Она достала из сумки куртку Поли. Застегнула молнию дочке до подбородка. Мишка уже стоял в коридоре, насупленный.
Антонина Степановна сидела, держась за край стола. Перстни на пальцах больше не сверкали — просто железки на стариковской руке.
— Да и катитесь! — крикнула она в спину. — Ноги вашей здесь не будет! Без вас проживём!
— Проживёте, — не оборачиваясь, ответила Лена.
Костя поехал с ними. Молча. На лестничной клетке он закурил, хотя обычно при детях не курил. Всю дорогу в такси изучал что-то в телефоне — видимо, тот самый узор на скатерти, только цифровой.
Тётя Зоя, говорят, в тот вечер свои банки с вареньем со стола забрала. Все до одной.
Прошло три недели.
Тётя Валя, соседка свекрови по площадке, с которой Лена раньше иногда сталкивалась у лифта, позвонила сама. Ей-то Лена когда-то помогла с записью к врачу через интернет, вот номер и сохранился.
— Леночка, ты не серчай, что лезу, — зачастила тётя Валя. — Тут такое дело. Андрей-то с женой квартиру на себя переписали, как Тоня хотела. А через две недели Светка эта и говорит: мама, вам бы в комнатку поменьше, а мы тут ремонт затеем. И Тоню — в дальнюю комнату, к стенке. Она теперь у них вроде как из милости живёт. В своей бывшей квартире.
Лена слушала и протирала кухонный стол.
— А ещё, — добавила тётя Валя, — Тоня про тебя спрашивала. Мол, как там Леночка, не звонила ли. Я говорю — чего ей звонить-то. А Гену, кстати, Тоня с тех пор к себе не зовёт — обиделась, что при гостях правду сказал.
— Правильно говорите, — сказала Лена про телефон.
Свекровь позвонила на следующий день. Лена увидела имя на экране и не взяла. Телефон погудел и затих.
Костя теперь живёт на два дома — то у матери ночует, когда там скандал, то возвращается. Спиннинг новый купил, хвастался. На стиралку, которая третий год течёт, денег как не было, так и нет.
А Лена в тот же день съездила к нотариусу. Не из-за квартиры — на квартиру ей было плевать ещё пять лет как. Она оформила дарственную на свою однушку в Реутове, ту самую, что от матери осталась, — поровну на Мишку и Полю. Чтоб у её детей, которые «не наши», точно был угол. Свой.
Выписку из реестра она заказала в двух экземплярах. Один экземпляр убрала в карман куртки, где лежал детский билет на электричку. На всякий случай.
