О том, что синяки на моей спине напоминали отпечаток детской руки, я узнал на работе. И нет, я не пытаюсь нагнать жути задним числом. Первой их заметила Мэй Чэнь из бухгалтерии.
Мы ждали кофе в комнате отдыха. Я думал, она остановилась у меня за спиной, потому что заметила ворсинку на рубашке или поправляла мне кривой воротник. Но она чуть оттянула ткань — ровно настолько, чтобы увидеть синяки под лопатками, — и очень тихо произнесла: «Не похоже, что это оставил взрослый».
Мы с Мэй не были друзьями. Она работала в финотделе, и обычно наше общение сводилось к кивку в лифте. Но в то утро она стояла у меня за спиной так долго, что я сам обернулся и спросил, в чем дело. А она спросила, не катал ли я на днях ребенка на спине.
Я рассмеялся — до того странным был вопрос. К тому времени я уже пару недель ходил ссутулившись, и люди начали это замечать. Начальник спрашивал, не заболел ли я. Парень из отдела дизайна сказал, что я выгляжу так, будто двое суток спал в кресле аэропорта. Примерно так я это себе и объяснял: джетлаг, неудобный матрас, тяжело далось возвращение из отпуска, старею. Обычные причины. Такие, которые не стыдно озвучить коллегам.
Мэй даже не улыбнулась. Она велела мне сходить в туалет, посмотреть в зеркало и не тереть следы. Я все еще считал, что она сгущает краски, пока не встал перед раковиной. Я вывернул шею так, что стало больно, и наконец увидел их.
Четыре маленьких овала под левой лопаткой. Слишком ровные, чтобы оказаться следом от дверной ручки, и слишком мелкие для синяков от лямок рюкзака. Ниже, справа у ребер, темнело тупое пятно, похожее на след от колена. Я знаю, что в синяках можно разглядеть что угодно, если пялиться достаточно долго. Но первой в голову пришла именно эта картинка: ребенок вцепился мне в спину, схватившись одной рукой за воротник и упираясь коленом в ребра.
У меня нет детей. Я никого не таскал на спине. Я даже в спортзале не был еще до отъезда, если, конечно, не считать тренировкой забег с чемоданом на пересадке. Я сфотографировал спину: хотел доказать себе, что Мэй просто меня накрутила. Но на фотографиях эти очертания стали только четче.
Когда я вернулся в комнату отдыха, кофе уже остыл. Мэй не стала спрашивать, куда я ездил. Не спрашивала, не отравился ли я чем-нибудь и нормально ли сплю. Она посмотрела мне в лицо и спросила: «Ты покупал в поездке какие-нибудь старые вещи?»
И тут я вспомнил про сверток на полке в спальне. Я вообще не планировал это покупать. Просто взял на старом рынке у воды. Сверток был замотан в ткань и перевязан черно-красной ниткой. Внутри лежала маленькая деревянная фигурка, размером с ладонь: скорчившийся ребенок, опустивший голову и обхвативший руками колени. Дерево пахло сыростью — как ящик комода, который годами не видел солнечного света.
Продавец меня предупреждал. На рынке было шумно, и я понял лишь часть его слов. Кажется, он просил не ставить это у кровати. А потом он постучал ногтем по ткани и сказал по-английски всего два слова: «Никаких зеркал».
Фигурка простояла на полке в моей спальне почти три недели.
К тому моменту, когда Мэй задала свой вопрос, нитка на свертке натянулась так, что врезалась в ткань. А сама фигурка казалась легче, чем в день покупки.
Я все еще цеплялся за рациональные объяснения.
Сходил к врачу рядом с офисом. Она спросила, не менял ли я подушку, нет ли в жизни стресса, сижу ли я весь день за столом. Да, да и да. Врач прошлась двумя пальцами по моей шее, сказала, что мышцы зажаты, дала распечатку с упражнениями для растяжки и посоветовала перестать гуглить симптомы по ночам.
Два дня я честно делал растяжку. Спал, подложив под шею валик из полотенца. Перестал выпивать за ужином. Оставлял телефон в другом конце комнаты, чтобы не листать ленту перед сном.
Приложение для сна показало, что на вторую ночь я проспал чуть больше восьми часов.
Я проснулся лицом в подушку. Обе руки, подмятые под себя, онемели, а воротник футболки оттянулся назад, словно во сне кто-то тянул меня за него.
В то утро под правой лопаткой появился новый синяк.
Я не сразу рассказал Мэй. Не горжусь этим. Просто не хотел быть тем парнем, который притащил на работу сувенир из отпуска только потому, что его напугала коллега.
Поэтому я дождался обеда, когда этаж наполовину опустел, и достал сверток из рюкзака.
Мэй изменилась в лице, даже не притронувшись к нему.
Она не стала ахать или устраивать сцен. Просто положила палочки, вытерла руки салфеткой и спросила: «Зачем ты принес это сюда?»
— Ты сама спросила, что я купил.
— Я спросила, чтобы ты больше эту вещь не трогал.
Меня это разозлило сильнее, чем следовало. Наверное, сказалось истощение. Я ответил, что это просто деревяшка с рынка, а не бомба, и отвернул уголок ткани, чтобы показать ей.
Она потянулась через стол и двумя пальцами захлопнула сверток.
— Не открывай его здесь, — сказала она. — Не носи обратно в спальню. И не ставь перед зеркалом.
Я спросил, что это, по ее мнению, такое.
Она сначала оглядела комнату отдыха. Люди ели разогретую лапшу, листали рабочие чаты. Обычный офисный гул. Я запомнил это, потому что ее ответ совершенно не вписывался в эту обстановку.
— Точно не знаю, — ответила она. — Но такие вещи покупают не для красоты.
Я спросил, не имеет ли она в виду амулет.
— Не для тебя, — отрезала она.
Жаль, что я не прислушался. Жаль, если бы худшим в этой истории оказалась просто бессонная ночь из-за того, что я проигнорировал совет коллеги.
Вместо этого я пошел домой и выбросил сверток.
На первом этаже моего дома есть мусорная комната. Чтобы войти, нужен магнитный ключ. Я сунул сверток в пакет из супермаркета, спустился вниз, держа его на вытянутой руке, и бросил в большой черный бак, завалив двумя коробками из-под пиццы и сломанным торшером. Я даже сфотографировал его там — уже понимал, что потом сам себе не поверю.
Тяжесть в спине стала невыносимой еще до того, как я дошел до своей квартиры.
И вот эту часть люди понимают неправильно, когда я им рассказываю. Им кажется, что я говорю о чувстве вины, страхе или о том, что я вдруг обратил внимание на осанку.
Нет.
Я имею в виду, что в лифте у меня подогнулись колени.
Ощущение было таким, будто между первым и третьим этажами мне на спину кто-то забрался. Это не был вес взрослого человека. Даже близко нет. Скорее — сонный ребенок, которого несут из машины: вся его тяжесть концентрируется в руках и коленях. Воротник рубашки больно впился в горло. Кожу на спине закололо там, где расцвели старые синяки.
Когда двери лифта открылись, мне пришлось опереться о стену, чтобы сделать шаг.
Сверток все еще лежал в мусорной комнате. Всю ночь я проверял ту фотографию. Я даже спустился обратно, раздвинул коробки ручкой от швабры и увидел пакет ровно там, где его оставил.
Полка в спальне пустовала.
А вот спина — нет.
С тех пор я перестал нормально спать. Я мог подремать минут двадцать сидя на диване, а потом вздрагивал и просыпался от того, что голова слишком сильно падала на грудь, а сзади что-то словно ерзало. Лежать было еще хуже. Стоило лопаткам коснуться матраса, как по мне растекалась тяжесть — теплая и близкая. Будто маленькие конечности устраивались поудобнее.
Я вынес зеркало из спальни. В ванной завесил его полотенцем.
А в одно прекрасное утро забыл.
Перед работой я принял душ — от бессонницы от меня пахло кислым. Зеркало в ванной запотело. Я протер стекло ладонью, кое-как побрился, почистил зубы и наклонился, чтобы сполоснуть рот.
Когда я выпрямился, на запотевшем стекле было два чистых пятна.
Одно — мое, на уровне лица, там, где я дышал.
Второе находилось ниже. Прямо у меня за правым плечом.
Маленькое. Ни отпечаток руки, ни лицо. Просто чистый овал на испарине. Он находился так низко, что источник должен был висеть в воздухе у меня за спиной — словно что-то подалось вперед и выдохнуло.
В тот день я ушел с работы пораньше и позвонил Мэй прямо с улицы.
Она не стала говорить «я же предупреждала». Просто спросила, где сверток. Когда я признался, что выбросил его, повисла пауза, и в трубке стал слышен только шум машин.
— Ты можешь стоять прямо? — спросила она.
Я попробовал.
Не смог.
Тем же вечером Мэй отвезла меня к мистеру Линю. Женщина за стойкой назвала его дядюшкой Линем и махнула рукой, приглашая нас зайти за занавеску. С улицы его заведение выглядело как магазин бумажных изделий, зажатый между налоговой конторой и маникюрным салоном. Никакого сходства с храмом или салоном гадалки.
Внутри стояли три пластиковых стула, чайник, низкая тумба и старое зеркало, замотанное в выцветшую ткань. Никаких песнопений. Никакой театральщины.
Мистер Линь не стал просить показать ему фигурку. Он один раз медленно обошел вокруг меня, заложив руки за спину. Посмотрел на мои плечи, затем на основание шеи, затем на то, как у меня подгибаются колени, когда я пытаюсь не сутулиться.
— Сколько прошло с тех пор, как ты принес это в спальню? — спросил он.
— Три недели.
Он кивнул так, будто я просто сообщил ему прогноз погоды.
Я спросил, проклята ли фигурка. Мне хотелось, чтобы он сказал «да», потому что проклятие означало бы, что проблема в самом предмете. А от предмета можно избавиться.
Мистер Линь покачал головой.
— Ты думаешь о вещи, — сказал он. — Но вещь была лишь местом, где оно ждало.
Мэй на секунду зажмурилась, услышав это.
Затем он размотал зеркало. Небольшое, размером с поднос, в темной деревянной раме, с мутным стеклом. Он прислонил его к тумбе и велел мне встать к нему спиной.
Я ответил, что не хочу.
— Хорошо, — сказал он. — Значит, ты уже достаточно понял.
Мэй стояла у занавески, прикрыв рот рукой. Мистер Линь велел мне не оглядываться, а смотреть в зеркало — и только тогда, когда он скажет.
Несколько секунд я видел только себя. Серое лицо. Испорченная осанка. Рубашка смялась на груди, потому что ее постоянно тянуло назад. Я почувствовал глупую вспышку облегчения.
А потом отражение изменилось.
Не как в кино. Никаких метнувшихся теней. Никакого жуткого лица позади моего.
Все было куда прозаичнее.
Воротник моей рубашки слева скомкался, и в зеркале было видно, как его сжимает маленькая рука. Четыре пальца, слишком тонкие, цвета мокрой бумаги. Между моими лопатками вжалась маленькая темная фигурка, подтянув колени к моему телу. Голова опущена, лица не разглядеть. Одна рука перекинута через мою ключицу — будто она была там уже очень давно и не собиралась отпускать.
Я перестал дышать.
Рука сжалась сильнее.
Боль пронзила оба плеча так резко, что я ударился коленями о тумбу. Зеркало подпрыгнуло. Мэй у меня за спиной издала звук — это был не крик, а скорее выдох, будто ей вышибли воздух из легких.
Мистер Линь накрыл зеркало.
— Не давай ему имени, — произнес он.
Это был единственный раз, когда в его голосе прозвучала резкость.
Я сидел на пластиковом стуле. Меня трясло так сильно, что ножки стула стучали по полу. Мистер Линь налил горячую воду в бумажный стаканчик и заставил меня обхватить его обеими руками. Он спросил, предупреждал ли продавец насчет кровати, стояло ли рядом зеркало, и спал ли кто-нибудь еще в той комнате после моего возвращения.
Нет. Нет. Нет.
А затем он сказал то, что я до последнего старался не понимать.
— Ты не можешь вернуть его, просто выбросив деревяшку, — сказал он. — Ты уже вынес его наружу.
Я сказал, что заплачу любую сумму.
В этот момент он выглядел уставшим. Не оскорбленным. Просто уставшим.
— Деньги не помогут его отнести, — ответил он.
Он сказал, что может подготовить место, куда оно уйдет. Может очертить границу. Мэй сможет пойти с нами, но не должна подходить близко. Но последний отрезок пути он за меня не пройдет. Никто не сможет.
— Оно на твоей спине, — сказал мистер Линь. — Тебе его и снимать.
Мы пошли туда, когда магазины в квартале закрылись. Перед этим мистер Линь сам достал сверток из мусорной комнаты — не знаю, как Мэй уговорила управдома открыть ее. Черно-красная нитка на ткани в одном месте лопнула. Деревянная фигурка внутри показалась мне почти невесомой, словно пустой, когда он вложил ее мне в руку.
Линь обвязал новую красную нить вокруг моего запястья, а затем вокруг свертка. Не туго. Ровно так, чтобы я чувствовал каждое легкое покачивание ткани о ладонь.
Идти было всего два квартала: по служебному переулку за магазинами, через небольшую парковку к каналу. Это должно было занять минуты три.
Это заняло вечность.
Мэй шла позади, как и велел мистер Линь. Иногда я слышал цокот ее туфель. Но в основном я слышал лишь свое дыхание — и короткие, влажные выдохи у самого уха.
На полпути через переулок тяжесть сместилась выше.
Я так сильно согнулся, что свободная рука царапнула по кирпичной стене. Что-то ткнулось лицом мне в затылок. Нить на запястье натянулась — не в сторону, а вверх, к моему плечу, словно сверток в руке пытался вскарабкаться по мне.
Мистер Линь запретил мне оборачиваться.
Запретил смотреть в окна.
И запретил извиняться.
Последнее далось тяжелее всего. Мне отчаянно хотелось попросить прощения. Извиниться за то, что купил это, что поставил у кровати, что попытался выбросить. Эти слова переполняли рот так, что сводило челюсть.
В конце переулка, под фонарем, в стекле припаркованного фургона мелькнуло мое отражение.
Я зажмурился.
Руки на моем воротнике сжались. Не душили. Просто держались. Детская хватка — если бы ребенок в отчаянии мог сжимать пальцы так, что на костях оставались синяки.
Я шел с закрытыми глазами, пока Мэй не сказала очень тихо: «Бордюр».
У стенки канала мистер Линь поставил металлический таз. В нем лежал пепел, сложенная бумага и небольшой квадрат чистой ткани. Он указал на ткань.
— Клади сюда, — сказал он. — И скажи только то, что я велел.
Я положил сверток.
На секунду ничего не произошло.
А потом тяжесть стала такой невыносимой, что я издал звук, который до сих пор ненавижу вспоминать. Я рухнул обеими коленями на бетон. Красная нить обожгла запястье. Что-то маленькое и холодное уперлось лбом мне между лопаток.
Я произнес: «Тебе здесь не место».
Рука на воротнике сжалась сильнее.
Я сказал: «Спускайся».
Я ждал, что раздастся крик, или опрокинется таз, или тварь из зеркала наконец поднимет лицо.
Но все произошло куда тише.
Мои плечи опустели.
Другого слова и не подберешь. Опустели. Давление скользнуло вниз по спине и исчезло так резко, что я завалился вперед, опершись на руки. Воздух заполнил легкие без всякого сопротивления. Шея сама собой выпрямилась.
У меня за спиной заплакала Мэй.
Мистер Линь накрыл сверток чистой тканью. Он так и не дал мне снова взглянуть на деревянную фигурку.
Синяки сходили девять дней. Следы маленьких пальцев сначала пожелтели, потом позеленели, а потом исчезли вовсе. В первую ночь после похода к каналу я проспал десять часов и проснулся на спине, свободно раскинув руки — так, как спал до поездки.
На работе перестали спрашивать, не болен ли я.
Мэй до сих пор иногда проверяет мой воротник сзади. Делает вид, что просто поправляет его. Я не возражаю.
Счет от мистера Линя я так и не получил. Он лишь велел мне оставить полку в спальне пустой на месяц и больше никогда не приносить в спальню старые вещи. Он сказал это так, словно мой дантист напомнил мне про зубную нить, и от этого прислушаться было почему-то легче.
Теперь я путешествую налегке. Покупаю открытки. Покупаю воду в бутылках. Как-то раз, на рынке в другой стране, я увидел под стеклом поднос со старыми амулетами и почувствовал, как плечи потянуло вперед еще до того, как я сделал шаг к прилавку.
С тех пор за мной домой ничего не увязывалось. Я больше не видел в зеркале маленькую руку. Мое приложение для сна показывает норму. На полке в спальне снова стоят книги, но ничего подержанного, ничего завернутого и ничего такого, чего бы я не понимал.
Люди постоянно привозят вещи из поездок. В большинстве случаев это просто вещи.
Но если человек, продающий вам старую безделушку, просит не ставить ее у кровати или прятать от зеркал, сделайте себе одолжение.
Поверьте ему с первого раза.
Новые истории выходят каждый день
В МАКС https://vk.cc/cVZjSO
Во ВКонтакте https://vk.com/bayki_reddit
Озвучки самых популярных историй слушай 🎧
На Рутубе https://rutube.ru/channel/60734040/
В ВК Видео https://vkvideo.ru/@bayki_reddit
На Ютубе https://www.youtube.com/@bayki_reddit