— Ключи давай, — Нина Павловна протянула ладонь через порог, не здороваясь. — Мы с Верой на три дня. Огород не ждёт.
Галя смотрела на свечь и ни слова не говорила. Просто стояла в дверях, держась за ручку.
— Ты что, оглохла? Ключи от дачи, я говорю. Сашины где?
— Саша на работе, — наконец проговорила Галя.
— Ну и что? Я что, к Саше пришёл? Ключи у тебя в доме висят, я знаю. Вон там, — Нина Павловна направилась куда-то в вестибюль коридора. — На крючке у зеркала.
Галя не двинулась с места.
— Нина Павловна, мы сами собирались на эти выходные.
Секунда тишины. Свекровь чуть прищурилась.
— Куда?
— На вещание.
— чувствителен?
— Ну... Саша хотел теплицу починить. И я клубнику в сборе.
— Клубнику! — Нина Павловна коротко засмеялась, словно кашлянула. — Какую клубнику, там ещё и цвет не весь сошёл. Теплицу он починит, как же. В прошлом году обещание — и что? До сих пор поршень пузыриками. Ключи, Галина.
— Я не могу отдать ключи без Саши.
— Это наша дача, — холодно сказала Нина Павловна. — Родительская. Ты это помнишь или забыла?
— Помню, — Галя чуть-чуть побледнела. — Но Саша говорил...
— Саша маленький мальчик, Что ты уже и маме запрещаешь на свою дачу ехать?
— Я не запрещаю.
— Тогда в чём проблема?!
Со двора донесся голос — высокий, с придыхом:
— Нин, ну что там? Я в машине жарюсь!
Это была Вера. Сестра Нины Павловны, маленькая, вечно с сумками, вечно с мыслями о чужой жизни.
— Подожди! — крикнула свечь через плечо и снова уставилась на Галю. — Слушай, мы по-хорошему. Три дня. Приедем, польём, уедем. Нам много не надо. Вера хочет воздуха, давление у нее скачет.
— У Веры давление, — медленно повторила Галила.
— Ну да. Врач сказал — за город. Ты что, против того, чтобы человек поправил здоровье?
Галя отступила на шаг. Потом еще. Нина Павловна уже шагнула в прихожую — не спросив, сама, будто здесь жила.
— Вот они, — она сняла связку с крючка у зеркала раньше, чем Галя успела что-то сказать. — Что ты так смотришь? Я ж говорю — три дня. Мы не чужие люди.
— Нина Павловна, — Галя повысила голос, — я прошу васвал Сашу.
— Чего ждать, он до семи на работе, мы к шести уже там будем. — Свекровь пожала ключи в цифрах. — Позвони ему, скажи, что мы поехали. Он не обидится.
— Я не уверен.
— Ну и зря. — Нина Павловна уже разворачивалась к двери. — Вера! Едем! Нашла!
Галя стояла в коридоре. Смотрела на пустой крючок у зеркала.
Три дня.
Она потянулась к телефону.
— Саш, — сказала, когда он взял, — твоя мама только что забрала ключи от дачи.
Долгая пауза.
— Сама?
— Сама зашла, сняла с крючка и ушла. Вместе с Верой.
— Так, — он выдохнул. — Подожди, я сейчас.
Галя прошла на кухню, налила себе воды. Выпила стакан до дна, не отрываясь. Поставила на стол. Посмотрела в окно — во дворе уже не было ни Нины Павловны, ни Веры, ни их серебристой «девятки».
Только пыль оседала над дорожкой.
— Мы же договаривались, — сказала она вслух, хотя никого рядом не было. — Саш, мы же договаривались поехать вдвоём.
Телефон лежит на столе. Он перезвонил через четыре минуты.
— Мам не берёт трубку.
— Конечно.
— Галь, ну... Они уже поехали, наверное.
— телефон.
— Может, пускай? Три дня они ж не прошли.
Галя поставила стакан на стол — аккуратно, беззвучно.
— Значит, мы никуда не едем.
— Ну... В следующие выходные?
— В следующие выходные на твоей аттестации ты сам говорил.
Пауза.
— Галь, ну что я сделаю, если они уже уехали.
— Ничего, — сказала она. — Ты ничего не сделаешь. Как обычно.
И нажала отбой.
Вечером Саша пришёл домой в половине восьмого. Галя гладила на кухне — молча, методично, не поднимая голову.
— Ты ела? — спросил он с порога.
— Ела.
Он положил пакет в табурет, достал что-то в фольге.
— Я курицу взяла, с лавашом. Думал, вместе...
— Я уже ела, — повторила она.
Саша сел за стол. Медленно разворачивал фольгу, словно тянул ее. Галя гладила рубашку — его рубашку, синюю, с мятым воротником.
— Мама звона, — сказал он наконец.
— Знаю.
— Говорите, там всё хорошо. Доехали нормально.
— Рада за них.
— Галь.
Она подняла утюг, переложила рубашку, снова опустила.
— Что?
— Ну не молчи так. Скажи что-нибудь.
— Я говорю.
— Ты не говоришь, ты отвечаешь. Это разные вещи.
Она впервые посмотрела на него. Прямо, без зла — и оттого как-то хуже.
— Хорошо. Я скажу. Мы планировали эти ближайшие две недели. Ты обещал починить теплицу, я хотел разобрать погреб, мы собирались просто побыть там вдвоём — без Твоей аттестации, без моей работы, без чужих разговоров. Две недели, Саша. Твоя пришла мама, сняла ключи и уехала. А ты говоришь — ну что я сделал.
Саша жевал и смотрел за столом.
— Я позвоню ей завтра.
— чувствителен?
— Объясняю, что так нельзя.
— Она не послушается.
— Ну, попробую.
Галя восстановила рубашку. Положила поверхность стопки. Выключила утюг.
— Саш, она уже не первый раз. В марте взял банки из погреба — все, какие были. Помнишь? Приехали с Верой в воскресенье, без звонка, и они там три часа сидели, пока мы ждали. Сейчас — ключи.
— Ну, она не думает, что это проблема.
— Вот именно, — сказала Галя. — Не думает. Потому что ты ей никогда не объяснил, что это проблема.
Он поднял голову.
— Это моя мама.
— Я знаю, кто она, — Галя взяла стопку белья и вышла из кухни.
Саша остался один. Курица в фольге остывала рядом. За окном уже совсем стемнело, и в тишине было слышно, как капает кран — давно надо было поменять прокладку, всё руки не дошли.
Нина Павловна позвонила сама — в субботу, около полудня.
Галя была одна. Саша уехал за материалами для тепла — раз уж на дачу не попали, решил хоть здесь что-нибудь сделать по хозяйству. Телефон завибрировал на подоконнике, и Галя посмотрела на экран дольше, чем нужно.
Взяла.
— Галина, там в погребе на второй полке — солёные огурцы, я сама закрыла в прошлом году, — без предисловий начала свечь. — Мы с Верой возьмём пару банок. Ты не против?
— Я против, — сказала Галя.
Пауза.
— Чего?
— Я против. Эти огурцы мы с Сашей закрыли. Не трогайте, пожалуйста.
— Галина, это моя дача.
— Огурцы наши.
— Ты серьёзно из-за огурцов скандал поднимаешь?
— Я не поднимаю скандал. Я прошу не брать то, что нам принадлежит.
Нина Павловна помолчала — коротко, собираясь.
— Значит, я, старый человек, должен спросить разрешение у невестки, чтобы взять огурцы из погреба собственной дачи.
— Из нашего погреба — да.
— Ну знаешь ли. — Голос стал суше. — Я думал, мы с тобой нормально. А ты вон как.
— Нина Павловна, я тоже думала, что мы нормально. Доницы пятницы. Когда вы просто зашли и забрали ключи.
— Я их не забрала, я взяла время! Три дня, я же сказал!
— Без ограничений.
— Да что спрашивать-то! Это наша семейная дача, Сашина! Я что, у собственного сына должен спросить?!
— У сына — нет. Но Саша был на работе. Разговаривать лично со мной.
— Вот именно, — отрезала Нина Павловна. — С тобой. А ты кто такой, чтобы мне отказать?
Галя перехватила телефон в другую руку. Медленно.
— Я жена вашего сына. Этого достаточно.
Связь не оборвалась — свечь не бросила трубку. Это было неожиданно. Она просто дышала там, на даче, в семидесяти километрах, среди огурцов и клубников.
— Вера слышала этот разговор, — наконец произнесла она. — Эй стало нехорошо.
— Сочувствую.
— Ты бессердечная.
— кровь.
— Саша знает, как ты со мной разговариваешь?
— Расскажите ему, — сказала Галя. — Я тоже расскажу. Посмотрим, что получится.
В этот раз Нина Павловна всё-таки отключилась.
Галя включила телефон на подоконник. Постояла. Потом пошла на кухню, поставила чайник. Пока он грелся, Саше коротко написала: Твоя мама звонила. Поговорим вечером.
Он ответил через минуту: Всё нормально?
Она смотрела эти два слова довольно долго.
Нет, — написала наконец. — Не всё.
Чайник закипел. Она заварила чай, села у окна, обхватила кружку двумя руками. За стеклом шумел тополь — ветер поднялся к обеду, гнал по небу рваным облакам.
Через час приехал Саша. Зашёл, увидел её лицо.
— Мама звона, — не спросил, констатировал.
— Да.
— Что она сказала?
— Спросила разрешение взять огурцы из погреба.
— И?
— Я не разрешила.
Саша положил пакет с материалами на стену.
— Галь...
— Нет, — сказала она. — Не надо. Сначала послушай, что было дальше.
Он послушал. Стоял, не садился, слушал до конца.
— Она сказала, что Вере стало нехорошо, — закончила Галя.
— Так всегда.
— Что — так всегда?
— Всегда становится нехорошо, когда мама проигрывает разговор.
Галя посмотрела на него. Он произнёс это без усмешки, совершенно ровно — и именно поэтому стало ясно, что он знает это давно. Очень давно. Просто никогда не говорил вслух.
Нина Павловна вернулась в понедельник вечером.
Галя услышала машину во дворе и почему-то сразу поняла — она. Не позвонила, не предупредила. Просто приехала. Саша ещё не пришёл с работы — без четверти семьи, ему ехать двадцать минут.
Звонок в дверь. Потом ещё раз, не ожидая.
Галя открылась.
Нина Павловна стояла на пороге одна — без Веры, без сумок, только чёрная маленькая сумочка на локте. Лицо закрытое, взгляд прямой.
— Зайду, — сказала она. Не спросила.
— Заходите, — отступила Галя.
Свекровь прошла в коридоре, огляделась, словно проверяла — всё ли на месте. Потом вернулся.
— Я хочу поговорить. Без Саши.
— Хорошо.
Прошли на кухню. Галя не предложила чай — не из грубости, просто почувствовала, что не надо. Нина Павловна сама не садилась, стояла у окна, держа сумочку двумя руками.
— Ты думаешь, я не понимаю, что происходит, — начала она.
Галя молчала.
— Думаешь, старый дура приезжает, мешает, лезет не в свое дело. Так думаешь?
— Я так не говорила.
— Но опасения.
— Нина Павловна, зачем вы приехали?
Свекровь чуть дёрнула подбородком.
— Ключи привезла. — Достала из сумочки связку, положила на стол. — Вот.
Галя посмотрела на ключи. Потом на свечь.
— Спасибо.
— Не благодари. — Нина Павловна вернулась к окну. — Я всю дорогу думал. Вера говорит — ты права была. Вера вообще говорит, что я... — Она запнулась. — Что я слишком.
— Слишком — что?
— Слишком везде. — Слово далось ей тяжело, это было слышно. — Лезу. Без блеска.
Галя не торопила.
— Я не со зла, — продолжала Нина Павловна, всё ещё глядя в окно. — Я привыкла, что дача наша. Я всю ее жизнь — сажала, поливала, консервировала. Там каждый куст мой. Понимаешь?
— Понимаю.
— Но это не значит, что я могу так. Я понимаю. — Пауза. — Поздно понимаю, но всё-таки.
Галя смотрела на нее — на прямую спину, на руки, сжимая сумочку. Нина Павловна не умела просить прощения. Это было видно физически, как человек несёт что-то неудобное и тяжёлое и не знает, куда поставить.
— Нина Павловна, — сказала Галя, — я не хочу воевать.
— Я тоже.
— Тогда давайте договоримся. По-настоящему. Не сейчас и не через минуту. Приедет Саша — сядем втроём и поговорим нормально. О даче, о ключах, о том, как всё вообще это должно работать. Чтобы потом не было вот этого.
Нина Павловна наконец обернулась.
— Ты злишься на меня?
— Злилась. Сейчас — нет.
— А на Сашу?
Галя помедлила.
— На Сашу тоже зла была. Он слишком долго думал, что само рассосётся.
— Это он в отце, — неожиданно сказала Нина Павловна. — Тот тоже всё ждал, пока сам. — Что-то мелькнуло у нее в лице — быстро, почти незаметно. — Редко само рассасывалось.
Они помолчали. Это была другая тишина — не та, что в пятницу в коридоре. Без ключей на крючке, без пыли над дорожкой.
Потом в замке превратился ключ — пришёл Саша.
Он увидел мать на кухне и на секунду замер в дверях.
— Мам? Ты же не предупредила...
— Я ключи привезла, — сказала Нина Павловна. — И это. Садись.
Саша посмотрел на Галю. Она чуть покачала головой — всё нормально, садились.
Он е.
— Значит, так, — начала Нина Павловна, и голос у нее был уже другой — не тот, с которым она выбирала ключи в пятницу, и не тот, жёсткий, по телефону в субботу. Просто голос немолодой женщины, которая приехала не воевать. — Вы молодые. У вас своя жизнь. Я это знаю, просто иногда забываю. Буду стараться не забывать.
Саша молчал. Галя заметила, как он смотрит на мать — с удивлением, почти растерянно, будто видит что-то, чего не ожидал.
— И про огурцы, — добавила Нина Павловна. — Я не взяла. Стоят ваши огурцы.
— Мам, — сказал наконец Саша, — ты это... Спасибо, что приехала.
— Не благодари, — повторила она то же самое, что говорила Гале. — Лучше чай поставь. С дороги я.
Чай пили долго — почти час.
Говорили о разном. Нина Павловна рассказала, что на даче за три дня успела прополоть две грядки и подвязать помидоры — те, которые Саша всё собирался, но не собрался. Саша не обиделся. Кивал, думал про рассаду, протеплицу.
— Плёнка там совсем, — сказала Нина Павловна. — Я не трогала, но видно, что зимой порвало в двух покоях.
— Я знаю, — сказал Саша. — В следующие выходные поедем, займусь.
— Мы с Галей поедем, — поправила Нина Павловна. И посмотрела на невестку. — Если ты не против. Я клубнику хотел перебрать, там уже пора. Вдвоём быстрее.
Галя подержала чашку в руках.
— Не против.
Это была не капитуляция и не победа. Просто слова, после которых можно двигаться дальше.
Когда Нина Павловна засобиралась уходить, Саша пошёл её провожать до машины. Галя осталась на кухне, собирая чашки. Слышала через открытое окно — голоса во дворе, неразборчиво, потом смех — невысокий, мужской, Сашин. Значит, и там что-то написано правильно.
Он вернулся через десять минут.
Встал в дверях кухни, смотрел, как она моет посуду.
— Галь.
— Слышу.
— Я давно должен был поговорить с ней. Сам. Без тебя.
— Да, — сказала она. Без упрёк, просто согласилась.
— Я не буду объяснять, почему не делал. Объяснения сейчас ни к чему.
Она вытерла чашку и положила на полку.
— Это уже кое-что.
Саша подошёл, взял у неё полотенце, повесил на крючок. Рядом, плечом к плечу, у одного окна.
— В этот четверг едем. Вдвоём, с ночёвкой. Я договорился, аттестацию перенесли на среду.
— Когда договорился?
— Сегодня. Пока ехал домой.
Галя посмотрела на него.
— Теплицу починишь?
— Починю.
—этот районный?
— Обещаю. — Помолчал. — На этот раз — обещаю.
За окном тополь качался в вечернее время. На подоконнике лежала связка ключей — та самая, с дачным брелоком в виде домика, который Саша купил когда-то на рынке за пятьдесят рублей, и Галя сто раз собиралась выбросить, но так и не выбросила.
Она взяла ключи. Переложила в ящик стол — не на крючок у зеркала, а в ящике. Просто так. Лежать там, где она сама решила.