Запах предоперационной всегда пахнет одинаково: озоном и выхолощенным спиртом. Максим стоял перед раковиной, методично, до ломоты в суставах растирая щеткой локти. Ему казалось, что вместе с мыльной пеной он пытается смыть с себя вечную усталость последних шести месяцев.
— Выше локти, Покровский. Опять воду в рукава льешь, как гимназистка, — раздался из-за спины хриплый, прокуренный бас.
Максим даже не вздрогнул. К голосу Павла Альбертовича Шестакова, заведующего родильным отделением и, по совместительству, главного кошмара всей интернатуры, привыкаешь быстро. Как к неизбежному стихийному бедствию.
Шестаков был титаном. О его пальцах, способных вслепую, по одному лишь едва уловимому сопротивлению тканей определить положение плода в самые критические минуты, ходили легенды. О его характере — тоже. За полгода Максим не услышал от наставника ни одного доброго слова. Вместо этого были бесконечные ночные дежурства, проверка историй болезни до трех часов утра и филигранное, циничное унижение за малейшую заминку в теории.
— Извините, Павел Альбертович, — глухо отозвался Максим, не оборачиваясь.
— Мне твои извинения в историю родов не вклеить, — Шестаков подошел к соседней раковине, врубая воду резким ударом локтя. — На третьей койке в патологии у пациентки что?
— Преэклампсия средней тяжести, — отчеканил Максим, внутренне подтягиваясь. — Давление стабилизировали, мониторим КТГ...
— Плохо мониторите, — отрезал Шестаков, даже не взглянув на интерна. — Текст глазной сетчатки вчерашний. Если к вечеру прохлопаешь отслойку, лично отправлю тебя до конца жизни утками в гнойной хирургии заведовать. А сейчас — на операцию. У Шевелевой рубец на матке после двух кесаревых, истончен до предела. Плод крупный. Будешь вторым ассистентом. Стой, держи зеркала и изображай мебель. Большего от тебя сегодня не требуется.
Максим стиснул зубы так, что заныли скулы. «Мебель». Конечно. За полгода Шестаков не доверил ему ничего серьезнее наложения кожных швов в самом конце, да и те осматривал с таким брезгливым видом, будто Максим не зашивал, а вышивал крестиком на кухонном полотенце. Зачем тогда было тащить его в операционную? Чтобы снова показать, какое он ничтожество на фоне «великого и ужасного»?
В операционной было прохладно. Яркие бестеневые лампы заливали стол слепящим, хирургическим светом. Пациентка, бледная молодая женщина, уже лежала под анестезией. Экран монитора мерно пищал, отсчитывая удары двух сердец — материнского и детского.
Шестаков работал как хирург-виртуоз, без единого лишнего движения. Скальпель рассек кожу, подкожную клетчатку. Максим послушно вставил зеркала, удерживая края раны. Руки ныли от статического напряжения, но он не смел шевельнуться. Он смотрел на руки наставника — крупные, с узловатыми суставами, но невероятно точные, почти нежные в своей точности.
— Окситоцин готовьте, — бросил Шестаков анестезиологу. — Вскрываем матку.
И в этот момент мир, казавшийся до этого идеально отлаженным механизмом, рухнул.
Как только скальпель коснулся истонченного нижнего сегмента, ткань буквально расползлась под пальцами. Рубец не просто разошелся — он разорвался, уходя углом глубоко в область сосудистого пучка. Операционное поле мгновенно залило темной, густой кровью. Монитор за занавеской испуганно и часто заверещал, сигнализируя о стремительном падении давления у пациентки.
— Кровотечение! Давление семьдесят на сорок! — выкрикнул анестезиолог, врубая инфузию на полную мощность.
Максим почувствовал, как внутри него поднимается холодная волна паники. В горле пересохло. Кровь прибывала быстрее, чем отсос успевал ее убирать. Это была секунда, когда человеческая жизнь уходит сквозь пальцы, как песок.
— Отставить истерику, — голос Шестакова прозвучал на удивление тихо, но в этой тишине была такая плотность, что паника Максима разбилась об нее, как волна о гранит. — Покровский, отсос в левую руку, правой фиксируй матку. Быстро.
Максим подчинился на автоматах, едва соображая, что делает. Шестаков тем временем за секунды, почти вслепую, нырнул рукой в кровавый омут, нащупал головку ребенка и бережно, но мощным рывком извлек младенца.
— Забирай, — крикнул он акушерке. Младенец пискнул, но радоваться было рано. Мать умирала.
— Разрыв уходит на параметрий, — спокойно, словно читал лекцию, произнес Шестаков, хотя лоб его мгновенно покрылся каплями пота. — Маточная артерия повреждена. Клемму мне. Быстро.
Он наложил один зажим, второй. Кровотечение чуть уменьшилось, но анатомия была нарушена полностью, ткани расползались, как мокрая бумага. Чтобы наложить швы на этот разрыв, Шестакову нужны были обе руки, причем под таким углом, который физически не позволял ему одновременно удерживать поврежденный сосуд.
Заведующий на секунду замер. Его глаза над маской — холодные, серые, мудрые — встретились с глазами Максима. В этих глазах не было привычной насмешки. Там была голая, звенящая реальность.
— Покровский, — сухо сказал Шестаков. — Сейчас ты берешь длинный зажим. Твоя задача — перехватить у меня основание широкой связки вот здесь, прямо под моими пальцами. Если промахнешься или соскочишь — она выдаст геморрагический шок за тридцать секунд. Сдашь назад — я тебя сам придушу.
— Павел Альбертович, я... я не смогу, там же ничего не видно, всё в крови... — голос Максима сорвался на шепот. Руки в латексных перчатках мелко задрожали.
— Я знаю, что ты сможешь, — отрезал Шестаков. В его голосе не было поддержки или кинематографичной веры в ученика. Это была констатация факта. Приказ, не терпящий возражений. — Хватит трястись. Ты акушер, а не первокурсница на балу. Пошел.
И этот сухой, жесткий толчок сработал лучше любых утешений. В голове Максима будто щелкнул тумблер. Страх исчез, уступив место какому-то звенящему, ледяному покою. Инстинкты и те самые бесконечные часы зубрежки анатомии, за которые он так ненавидел Шестакова, вдруг выстроились в четкую схему. Он мысленно увидел этот сосудистый пучок. Увидел, где он должен быть.
Максим взял зажим. Его рука перестала дрожать. Он опустил инструмент в рану, мягко коснулся пальцев наставника, чувствуя их уверенное тепло, и плавным, но сильным движением сомкнул бранши именно там, где было нужно.
— Держу, — твердо сказал Максим.
Шестаков на секунду замер, проверяя натяжение. Едва заметно кивнул.
— Хорошо. Держи намертво. Теперь я шью.
Следующие двадцать минут по ощущениям Максима длились вечность. Шестаков накладывал шов за швом, восстанавливая то, что казалось разрушенным безвозвратно. Максим держал инструмент, не шевелясь, чувствуя, как затекли плечи и как капля пота ползет по переносице, но он не обращал на это внимания. Существовала только рана, зажим и мерный, стабилизирующийся ритм монитора. Постепенно писк стал ровным. Давление поползло вверх. Девяносто... Сто на шестьдесят...
— Всё, — Шестаков отнял руки от раны, которая теперь выглядела аккуратно и сухо. — Контроль гемостаза. Чисто. Зашиваемся послойно. Покровский, заканчивай. Кожу и подкожку сделаешь сам.
Шестаков сделал шаг назад от стола, тяжело опустив плечи. Он выглядел уставшим, старым, но по-прежнему монументальным. Ассистентка бросилась вытирать ему лоб.
Максим, едва веря в то, что худшее позади, взял иглодержатель. Руки работали сами, швы ложились ровно и красиво. Он больше не думал о том, как оценивает его наставник. Он просто делал свою работу, понимая, что только что, в этой операционной, между жизнью и смертью одной женщины, он перестал быть просто интерном. Он стал врачом.
Когда операция завершилась и пациентку перевели в реанимацию, Максим вышел в коридор. Ноги были ватными, спина не разгибалась. Он привалился к холодной стене, прикрыв глаза.
Из предоперационной вышел Шестаков. Он уже снял хирургический костюм, накинув привычный белый халат, и закуривал прямо у окна, нарушая все мыслимые правила больницы (но кто бы посмел сделать ему замечание?).
Максим выжидательно посмотрел на него, подсознательно всё еще надеясь на скупую похвалу. Ну хотя бы «неплохо для первого раза».
Шестаков затянулся, выпустил струю дыма в приоткрытую створку окна и посмотрел на интерна своим обычным, слегка прищуренным взглядом.
— Швы на коже кривоваты, Покровский. Опять торопился. В акушерстве спешка нужна только при ловле блох и при выпадении петель пуповины. Понял?
— Понял, Павел Альбертович, — тихо ответил Максим, и вдруг поймал себя на том, что улыбается.
— Иди пиши историю родов. Чтобы к семи вечера была у меня на столе. И не дай бог тебе перепутать назначения по часам.
Шестаков повернулся и пошел по коридору своей тяжелой, медвежьей походкой. И только сейчас Максим заметил то, чего не видел раньше: этот человек нес на своих плечах груз колоссальной, нечеловеческой ответственности. Каждую секунду своего рабочего дня. И его жесткость, его цинизм и деспотизм были не прихотью стареющего гения. Это был бронежилет, который он пытался надеть на своего ученика. Потому что в этой профессии выживали только те, у кого нервы были сделаны из титана.
Максим выпрямился, глубоко вздохнул и пошел в ординаторскую. Завтра будет новое дежурство, новые окрики и новые швы. И он к ним готов.