Дарья Десса. Авторские рассказы
Похожие
Утром я нашла у него в кармане чужой запах. Не духи. Их бы распознала сразу, сравнила бы с теми флаконами, что стоят на её странице в ВК, где я к тому моменту успела побывать раз сто, не меньше. Это был просто чужой воздух – тёплый, сладковатый, с ноткой чего-то женского, который ни с чем не перепутаешь, когда ты сама женщина. Я стояла посреди нашей спальни с его рубашкой в руках и не двигалась. Вещь пахла чужим. Серая рубашка в мелкую клетку, которую я сама ему купила в «Зара» два года назад.
Он спал. Лежал на спине, одна рука заброшена за голову, другая – на животе, и дышал так ровно, так глубоко, что я захотела его ударить. Не сильно. Просто чтобы проснулся и увидел моё лицо. Но не стала. С ума ведь не сошла ещё. Аккуратно повесила рубашку обратно на спинку стула, вышла на кухню, сделала себе кофе – крепкий, без сахара – и стала думать.
Думать я умею. Это моё проклятие.
***
Её зовут Алина. Алина Маркова, в девичестве Серебрякова. Тридцать четыре года. Работает в маркетинге – по крайней мере, так написано в профиле. Волосы каштановые, средней длины, всегда уложенные так, будто она только что вышла от парикмахера. На фотографиях она постоянно улыбается. Напяливает на себя ту особенную масочку, которая одновременно сообщает «Ой, девочки, посмотрите, а я счастлива» Если же ей первое сказать: «Ой, Алина, ты так счастливо выглядишь», она ответит: «А я прекрасно знаю».
Замужем. Дочка – Соня, пять лет. Детский сад «Солнышко». Подготовительная группа. То самое дошкольное учреждение, куда ходит наш Миша. Видимо, там у них всё и закрутилось.
Когда я это обнаружила – на третьей неделе расследований, когда уже научилась читать детские фотографии в её ленте с методичностью судмедэксперта, – у меня перехватило горло. Не дыхание, именно горло: сухо, остро, как будто проглотила что-то угловатое. Я сидела за кухонным столом с телефоном в руках, и Дима в этот момент вошёл с работы – снял ботинки, повесил куртку, сказал что-то про пробки, потянулся к холодильнику, – а я смотрела на него и думала: «Ты знаешь? Известно тебе, что каждое утро, пока я отвожу Мишу, она, возможно, стоит в двух метрах от меня? Что мы здороваемся у ворот, улыбаемся друг другу, как это делают незнакомые мамы, объединённые общим возрастом своих детей и следующей из этого усталостью?
– Ты чего такая? – спросил он, доставая банку пива.
– Ничего. Просто устала.
Он кивнул и ушёл в комнату смотреть новости. Всё как обычно. Такой у него ежевечерний ритуал. Сначала сидит, смотрит новости с пивом. Потом идёт ужинает. Дальше валяется на диване в гостиной, листая что-то на телефоне. Стоит мне подойти, как сразу же кладёт смартфон экраном себе на живот.
***
Моя подруга Катя говорит, что я схожу с ума. Она делает это мягко, с той интонацией, которую используют, когда хотят сказать что-то неприятное, но боятся. Мы сидели в кафе в прошлый четверг, и она помешивала латте пластиковой трубочкой и смотрела. Выражение лица у неё при этом было довольно забавное. Вроде жалеет меня. С другой стороны, ей это занятие уже надоело. Второго в её облике было больше, конечно.
– Лен, ну зачем ты себя так мучаешь? Это уже в прошлом. Он же сам тебе сказал. Сам признался. Это что-то значит, да?
– Значит, – согласилась я.
– Ну вот. Получается, он тебя ценит и не хотел терять.
– Или просто испугался, что сама узнаю.
Катя замолчала. Она умная женщина – сознаёт, когда спорить бесполезно. Мы допили кофе и поговорили о её ремонте, о ценах на продукты, о том, что сын её начальника женится на девушке вдвое моложе. Нормальный женский разговор. И только когда прощались у метро, она взяла меня за руку:
– Лена. Ты решила остаться – надо делать это по-настоящему. Нельзя жить в одном доме и каждый день заново всё это переживать.
Я кивнула. Обняла её. Пошла домой. И по дороге открыла телефон и зашла на страницу Алины Марковой – проверить, не появилось ли чего нового. Ну куда же без этого? Появилось. Фотография с дочкой на качелях. Подпись: «Моё сердце». Я поставила лайк и потом минут пять сидела на скамейке в сквере и смотрела в экран, не решаясь убрать. Потом убрала. Прошла ещё квартал и поняла, что не помню, шла ли я на зелёный или на красный. Всё-таки, наверное, на зелёный, если не сбила машина.
***
Я не всегда была такой.
До февраля – той самой ночи, когда он сидел за кухонным столом с видом заключённого, узнавшего о вынесенном ему смертном приговоре и ожидающего, когда его приведут в исполнение – я была другим человеком. Не то чтобы безоблачно счастливым, но вполне благополучным. Встроенным в собственную жизнь. Мы прожили вместе девять лет. У нас был Миша, ипотека, привычки, маршруты, любимые кафе. Я знала, как он пьёт чай – обязательно с блюдцем, хотя это уже никто не делает. Как смеётся над дурацкими сериалами – закрывает рот ладонью, будто стесняется. Знала, что посреди ночи переворачивается и тянет одеяло на себя, и я всегда просыпаюсь от этого, но никогда не сержусь (потому что в какой-то момент купила огромное одеяло, и его сколько на себя ни натягивай, мне останется кусочек, чтобы согреться). Всё это было моим – таким привычным, что перестала это видеть. Пока не увидела снова, но уже через призму измены.
– Почему она? – спросила я тогда. Это было первое, что произнесла вслух за полчаса молчания. Почему-то именно это казалось главным – не когда, не сколько раз, не где, а именно: почему она.
Он поднял глаза. Посмотрел на виновато, а как-то иначе. Во взгляде была растерянность ребёнка, которого родители посреди ночи застукали пожирающим ложкой приготовленный на завтра для гостей большой кремовый торт.
– Мы учились вместе. Ты знаешь. Она написала – поздравила с днём рождения. И как-то само собой закрутилось.
– Само собой, – повторила я.
– Лена...
– Не надо.
Я встала и ушла в ванную. Закрылась. Включила воду, забралась под нее и стояла под горячими струями, пока не перестала чувствовать температуру. Потом вышла, легла на своё привычное место на семейном ложе.
– Лена, давай…
– Спокойной ночи, – сказала, как отрезала.
Повернулась к нему спиной и не спала до утра. А он уснул быстро и глубоко. Так поступают люди, которым стало легче на душе, потому что они наконец-то признались. Этого я ему, кажется, не прощу никогда. Меня тогда обескуражил даже не сам факт его измены, а то, как он спокойно погрузился в сон, разбив мне сердце.
***
Первый раз я увидела её в октябре.
Утро было обычное: Миша тащил меня за руку и ныл, что не хочет в садик, кофе стремительно остывал в китайском термосе, который, несмотря на свою стоимость, оказался простой жестяной банкой, не утомляющей себя сдерживанием температуры; я отвечала на какое-то рабочее сообщение и одновременно перехватывала Мишину руку… И вдруг узнала её. Она стояла у ворот чуть в стороне от всех: держала за руку девочку в розовой куртке и говорила по телефону – деловито, вполголоса, кивая кому-то невидимому.
Живьём она оказалась немного другой, чем на фотографиях. Меньше ростом. Не настолько выразительная. Под глазами тёмные круги, старательно замазанные консилером, – но не до конца, и в утреннем свете это было видно. Кажется, она плохо выспалась, и мне даже стало интересно, по какой причине. По-хорошему, когда муж не давал? Или просто потому, что есть в жизни нерешённые проблемы?
Я остановилась.
– Мам, ну ты чего? – Миша дёрнул меня за руку.
– Ничего, солнышко. Идём.
Отвела сына, переговорила с воспитательницей про насморк, вышла. Алина к тому времени уже ушла. Я постояла на пустой площадке и почувствовала что-то странное – не злость, не облегчение, а что-то третье, для обозначения чего у меня не было слов. Вот она, значит, какая, настоящая. Не те сто тысяч красочных фотографий в её ленте. Не кричащий о счастье и семейном благополучии профиль. Не белозубая улыбка на аватарке, явно прошедшая через горнило нейросетей. То была живая молодая женщина с усталым видом, которая утром торопится и разговаривает по телефону. Мне она показалось до раздражения обычный.
Я шла к метро и думала: а что я, собственно, ожидала увидеть? Девушку модельной внешности, которая привозит свою дочку на Lamborghini последней модели? Едва ли такая стала бы строить отношения с моим мужем. Он её просто финансово не потянет. Для таких красоток мой благоверный, как они теперь говорят, не ресурсный.
***
Вчера она появилась снова, но на этот раз с мужем.
Я возвращалась из супермаркета. Они шли мне навстречу по нашей улице – втроём: она, он и Соня между ними, которую они держали за обе руки и на счёт три поднимали в воздух, а она смеялась от радости. Самая обычная воскресная прогулка. Я притормозила у витрины аптеки и сделала вид, что читаю ценники на витамины.
Её мужа я видела только на фотографиях. Живьём он оказался выше. Темноволосый, в очках с тонкой оправой, в расстёгнутой куртке. Довольно симпатичный и притом не производящий впечатления человека, обязательно желающего обаять всех вокруг. Я обратила внимание, как он засмеялся какой-то шутке своей жены: запрокинул голову, прикрыл глаза на секунду… В то мгновение я почувствовала, как будто между рёбрами воткнули тупой гвоздь. Её супруг смеялся, как мой Дима.
Не один в один – нет. Но что-то в посадке плеч, в том, как держал голову, в этом запрокидывании оказалось много похожего. Я стояла за витриной аптеки, делая вид, что меня невероятно заинтересовал один мультивитаминный набор. В голове крутился один вопрос: «Он знает, что жена ему наставляет рога с моим мужем?!»
Этому высокому смеющемуся человеку в очках известно, что его жена полгода назад начала переписываться с моим супругом. Что она, возможно, стоит у этих самых ворот детского сада и кивает чужой жене – той самой, – и они обе улыбаются, как это делают незнакомые мамы, приводящие своих чад в одно и то же дошкольное учреждение?
Они прошли мимо. Поглощённые Соней, друг другом, своим воскресным вечером. Мне даже захотелось его окликнуть. Вот прямо здесь и сейчас. Громко крикнуть в спину:
– Извините, можно вас? Я тоже вожу своего ребёнка в этот садик. Но есть то, о чём вам непременно следует знать. Ваша жена спит с моим мужем.
Я даже представила, как это будет: он остановится, Алина обернётся, и в долю секунды между нашими взглядами произойдёт то, что потом уже нельзя будет отыграть назад. Но момент был упущен. Соня снова завопила – требовала, чтобы её подняли, – и он подхватил её одним движением, подбросил, поймал, и она засмеялась так, что было слышно далеко вокруг. Я продолжила путь домой.
***
Дима ужинал, когда я вернулась. Читал что-то в телефоне, ел вчерашний суп.
– Долго ты.
– Очередь.
Я разложила продукты, повесила куртку. Он отложил телефон:
– Ты в порядке?
– Да. Устала немного.
Он кивнул и снова уткнулся в экран. А я стояла у раковины и смотрела на его до боли знакомый затылок. Мне известна в нём каждая мелочь. Каждая родинка, складочка. Подумала, что это невероятно, почему так вышло, что муж моей соперницы тоже так смеётся. Она их подбирала по этому признаку, что ли? Искала определённый тип и нашла его дважды? Что у неё есть образ, и мой муж в него вписался? Или это просто случайное сходство, и я опять строю конструкции из ничего, потому что голова должна чем-то заниматься, раз сердце занято этой болью уже девять месяцев?
– Дим.
– Угу? – не поднимая глаз.
– Суп будешь ещё?
– Нет, спасибо.
Я пошла к Мише. Он спал на боку, обняв медведя, и дышал ровно, чуть посапывая. А у меня в голове мысли завихрились, одна другой острее. Ну и что мне теперь со всем этим делать? Разрушить одним тяжёлым разговором, после которого не будет возврата назад? Или продолжать делать вид, что мне ничего не известно? А может, сразу вывалить всё на мужа, заставить его ползать на коленях и изменяться, а потом великодушно простить?
Так ничего и не придумала. У каждого варианта свои плюсы, а минусов ещё больше.
***
Ночью лежала и думала о том мужчине в очках. Пришла к выводу, что он, скорее всего, о похождениях его жены с моим мужем ничего не знает. Более того, он даже ни о чём не догадывается. и поэтому не пытается отыскать в её поступках какой-то скрытый смысл. Я тоже ничего не искала до февраля. Жила себе спокойно: варила суп, гладила вещи, отводила Мишу в детский садик и забирала. Покупала мужу вещи, ходила с ним иногда в кафе и не отказывала в желаниях.
А потом вдруг всё раскрылось, и передо мной разверзлась огромная долина со множеством путей-дорожек. Как в той сказке: «Налево пойдёшь – коня потеряешь, направо – убитому быть» и так далее. Только у меня вариантов намного больше.
Завтра утром отведу Мишу в садик. Она, скорее всего, тоже там будет – с Соней в розовом, с телефоном у уха, с консилером под глазами. Мы, может быть, кивнём друг другу. Её мужу я ничего не скажу. И ей – тоже. Соня не выбирала, в какой семье родиться. Миша тоже не выбирал. Месть – не то, что мне нужно. Я уже знаю это точно, хотя долго думала, что она мне просто необходима. Ну нет, надо найти какой-то более правильный вариант. Я пока ещё не могу понять, какой именно. И думаю, думаю. Думать я умею. Это моё проклятие и, наверное, мой единственный шанс выпутаться из этого лабиринта.