– Девушка, побыстрее можно? Я опаздываю.
Я не ответила. Ноги гудели, поясница ныла так, будто кто-то вставил раскалённый прут между позвонками. Тридцать пятая неделя. Живот упирался в руль, и я каждый раз двигала сиденье чуть дальше, хотя дальше уже некуда.
– Девушка! Вы слышите?
Мужчина на заднем сиденье пах коньяком и дорогим одеколоном. Странное сочетание. Я видела его в зеркале – лет сорок, расстёгнутое пальто, галстук набок.
– Еду по навигатору, – сказала я. – Быстрее не получится, гололёд.
– А кондиционер можно? Душно.
На улице было минус девятнадцать. Январь в Самаре – это когда выходишь из машины и через тридцать секунд пальцы перестают сгибаться. Но я включила обдув посильнее. Мне самой было жарко – беременные всегда мёрзнут или потеют, середины нет.
Пассажир молчал минуты три. И спросил:
– А вы чего в положении-то за рулём? Муж где?
Я сжала руль покрепче. Четыре месяца назад этот вопрос ещё бил под рёбра. Теперь просто царапал.
– Работаю, – ответила я коротко.
– Нет, ну ненормально же. Баба на сносях таксует. Куда мир катится.
Он сказал это так, будто я – симптом какой-то болезни. Не человек, а повод покачать головой. Я промолчала, потому что за четырнадцать часов смены сил на ответы не остаётся. Три тысячи четыреста рублей за смену, если повезёт. Минус бензин, минус комиссия агрегатора, минус мойка раз в три дня, потому что зимой машина грязнеет за полдня. Чистыми выходило три двести. Иногда три с половиной.
Двадцать восемь тысяч аренда, семь – коммуналка, а что оставалось, шло на еду и бензин. На ребёнка я откладывала то, что оставалось после всего. Обычно оставалось мало.
Навигатор пропищал: «Вы прибыли».
Пассажир вышел, не сказав «спасибо». Хлопнул дверью так, что трещина на лобовом стекле – тонкая, как волос, от правого угла до середины – дрогнула. Мне показалось, что она стала длиннее. Но, наверное, просто свет фонаря так лёг.
Я откинулась на сиденье и положила руки на живот. Дочка толкнулась. Сильно, пяткой, прямо в печень.
– Тише ты, – сказала я вслух. – Доработаем до двух. И домой.
Доработаю ли до родов – я старалась об этом не думать. Декретных мне не полагалось. Самозанятая – значит, сама занимайся. Ни больничного, ни пособия, ни выплат. Артём, бывший муж, перевёл в ноябре пять тысяч и написал: «Больше пока не могу, сама понимаешь». Я поняла. Поняла, что рассчитывать не на кого.
До октября я работала диспетчером в грузоперевозках. Небольшая контора на Заводском шоссе – «ТрансЛогика». Семь водителей, два диспетчера, директор, который вечно забывал платить вовремя. Платили тридцать восемь тысяч, задерживали на неделю-полторы, но стабильно. Я бы осталась. Но в сентябре ушёл Артём, а в октябре директор объявил, что контора закрывается. Долги, суды, арест счетов. Одним утром я пришла на работу и увидела замок на двери.
Две недели искала работу. На тридцать второй неделе беременности никто не берёт – ни в офис, ни на склад, ни куда-нибудь ещё. Четыре собеседования. На каждом – взгляд на живот и одна и та же фраза: «Мы вам перезвоним».
Не перезвонили. Ни одна из четырёх компаний.
Тогда я зарегистрировалась как самозанятая, подключилась к агрегатору и начала возить людей на своём Солярисе – две тысячи четырнадцатого года выпуска, сто семьдесят тысяч на одометре, трещина на лобовом и печка, которая грела через раз.
***
Людмила Степановна позвонила в среду, в семь утра. Я только легла после ночной смены – глаза горели, ноги отекли, и дочка наконец успокоилась, перестала пинаться.
– Лиана, разговор есть.
Голос у неё был такой, каким объявляют приговор. Сухой и окончательный.
– Слушаю, – я села на кровати, хотя тело просило остаться горизонтальным.
– Значит так. С февраля аренда тридцать шесть. Коммуналка отдельно, как было.
Я помолчала. Двадцать восемь плюс восемь – тридцать шесть. Плюс семь коммуналка. Сорок три тысячи в месяц только за крышу над головой. А я зарабатывала в хорошие дни по три с половиной тысячи. Чтобы закрыть аренду и коммуналку, нужно тринадцать полных смен. В месяце тридцать дней, из них я могла работать двадцать – двадцать два, потому что тело уже не тянуло каждый день. Значит, на еду, бензин и всё остальное – семь-девять смен. Двадцать пять тысяч. Минус бензин – пятнадцать оставалось. На двоих с дочкой, которая вот-вот родится.
– Людмила Степановна, я же на восьмом месяце. Может, хотя бы до весны подождём?
– А мне ипотеку кто будет ждать? Банк не ждёт, и я не буду. Значит так: или платишь, или ищи другое жильё. До первого февраля.
– Я вам ни разу не задерживала.
– И не задерживай дальше. Тридцать шесть – и без разговоров.
Она повесила трубку. Я сидела на кровати и смотрела на стену. Обои в мелкий цветочек, кое-где отклеились по швам. На подоконнике стояла чашка вчерашнего чая – остывший, с плёнкой. В углу – пакет с детскими вещами: ползунки, три комбинезона, шапочка. Всё с «Авито», всё б/у. Одеяло – единственная новая вещь. Я купила его на распродаже в «Детском мире», мягкое, голубое с белыми облаками. Две тысячи триста рублей. Когда платила, руки тряслись, потому что две тысячи триста – это почти дневная выручка.
Я попробовала найти жильё дешевле. Открыла «Авито», забила «однокомнатная, Самара, до 25 000». Четыре объявления. На первое позвонила – хозяин спросил: «Дети есть?» Я сказала: «Будет через месяц». Он сказал: «Не, с детьми не сдаю. Шум, соседи жалуются». На второе позвонила – квартира на первом этаже, окна во двор, батарея еле тёплая. Хозяйка сказала: «Залог – месяц вперёд плюс депозит. Шестьдесят тысяч сразу». У меня на карте было одиннадцать.
Я закрыла приложение, натянула куртку и пошла к машине. Солярис стоял во дворе, покрытый инеем. Трещина на лобовом от холода чуть разошлась – теперь я видела её даже не присматриваясь.
Выход был один: работать больше. Я стала брать ночные смены – с десяти вечера до шести утра. Ночью тариф выше, пассажиров меньше, но каждый заказ – дороже. Живот мешал. Спина кричала. Но ночью никто не видит, как ты морщишься на каждом повороте. И никто не спрашивает, где муж.
***
Та ночь была четверг – или пятница, я уже путала дни. Конец января. Минус двадцать три, ветер, позёмка по трассе. Я ехала пустая – последний пассажир вышел в Кировском районе, и заказов не было уже двадцать минут. Экран телефона молчал. Я решила проехать по Южному шоссе до развязки и, если ничего не придёт, ехать домой.
Фары выхватили его на обочине.
Сначала я подумала – столб, или мешок мусора, но мешок шевельнулся. Человек стоял на краю дороги, чуть ссутулившись, засунув руки в карманы. Тонкая куртка, без шапки. Ноги переминались – мелко и часто, как у того, кто замёрз настолько, что уже не чувствует ступней.
Я проехала мимо, но бросила взгляд в зеркало – он не махал, не голосовал, просто стоял.
Развернулась через пятьдесят метров.
Подъехала, опустила стекло. Ударило холодом – сухим, жгучим, от которого сразу заболели зубы.
– Вам куда? – спросила я.
Он наклонился, и я увидела лицо – тёмное от холода и грязи, или от чего-то другого, с глубокими морщинами и сединой на висках. Запах – перегар, пот и мороз. Куртка тонкая, спортивная, явно не для такой погоды, а ладони большие, красные, с потрескавшейся кожей.
– Куда угодно, – он сказал это тихо, хриплым голосом. – Лишь бы не на улице.
Я разблокировала заднюю дверь. Он сел. Машина сразу наполнилась запахом – кислым, тяжёлым. Но я ничего не сказала. Включила печку на полную.
– Вам куда конкретно? Адрес есть?
Он покачал головой. Руки дрожали – крупно, рвано. Не от нервов, а от холода.
– Нет адреса.
Я помолчала, прокручивая в голове варианты: полиция – долго, скорая – он не больной вроде, а ночлежка на Чапаевской работает до восьми утра, но пускают только трезвых.
– На Чапаевской есть ночлежка. Довезу.
Он кивнул – или мне показалось, что кивнул, потому что трясся так сильно, что движения головы было не отличить от дрожи.
Я поехала. Навигатор показал семнадцать минут. Ехала медленно – дорога скользкая, и я боялась резко тормозить, потому что живот прижимался к рулю и каждый толчок отдавался в пояснице.
Минут пять ехали молча. Он заговорил первым:
– Спасибо, что остановились. Три машины проехали мимо.
Я посмотрела в зеркало. Он сидел, сцепив руки перед собой. Ладони были широкие, с мозолями. Не ладони бродяги – ладони человека, который работал руками.
– Давно на улице?
– Третий день. Или четвёртый. Не помню.
Я потянулась к бардачку, достала термос. Зелёный, с облупившейся краской. Чай – я заваривала его перед каждой сменой, крепкий, с сахаром.
– Держите. Горячий.
Он взял. Пальцы не сразу обхватили крышку – слишком замёрзли, не гнулись. Отпил и закрыл глаза. Запах чая перебил всё остальное – мяту, сахар, тепло.
– А вы? – он спросил, не открывая глаз. – На каком месяце?
– Восьмой.
– И работаете ночью?
Я усмехнулась.
– Ночью тариф выше. А днём все видят живот и нервничают. Думают, рожу прямо за рулём.
Он не засмеялся. Помолчал и спросил:
– Кем работали раньше?
– Диспетчером. Грузоперевозки. Контора закрылась.
Он открыл глаза. Посмотрел на меня – впервые прямо, не исподлобья. Во взгляде что-то промелькнуло, но я не разобрала что.
– Грузоперевозки, – повторил он. – Понятно.
– А вы? – спросила я, больше чтобы не молчать. На заледеневшей трассе тишина давит.
– Я... тоже из транспорта. Когда-то.
Больше он не сказал. И я не стала расспрашивать. В такси быстро учишься чувствовать, когда человек не хочет говорить.
На Чапаевской я остановилась у серого здания с табличкой «Центр социальной помощи». Свет в окнах горел – значит, работают.
Он потянулся к карману, но я увидела – карман пустой. Ни кошелька, ни телефона.
– Не надо, – сказала я. – Бесплатно.
Он замер. Медленно достал руку из кармана и посмотрел на меня. Долго. Как будто пытался запомнить.
– У вас номер машины – 763?
Я удивилась. Зачем ему номер?
– Да. А что?
– Ничего. Просто запомню. Спасибо.
Он открыл дверь, и в машину снова ударил мороз. Я полезла в карман куртки, достала купюру. Пятьсот рублей – всё, что было наличными. На карте оставалось одиннадцать тысяч до зарплатного дня.
– Возьмите. На еду.
Он посмотрел на купюру, перевёл взгляд на меня, на мой живот.
– Вам самой нужнее.
– Возьмите, – повторила я. – Мне завтра переведут.
Мне не должны были завтра перевести. Но он не знал.
Он взял деньги, аккуратно сложил и убрал во внутренний карман. Повернулся и пошёл к двери ночлежки – походка тяжёлая, но ровная, не шатался.
Я подождала, пока он войдёт. И поехала домой. В салоне осталось его тепло и запах крепкого чая с мятой.
На следующий день я уже не думала о нём. У меня было двадцать два заказа, перегоревшая лампа правой фары и спина, которая болела так, что хотелось лечь прямо на заднее сиденье и не вставать.
***
В начале февраля позвонил Артём. Я уже три недели не слышала его голос.
– Ли, привет. Как ты?
– Нормально, – сказала я. – Работаю.
– Слушай, я тут подумал. Мне друг комнату сдаёт за пятнадцать. Может, тебе перебраться? Не знаю, подешевле же.
Я даже обрадовалась. Впервые за четыре месяца он сказал что-то, похожее на помощь.
– А где?
– Промышленный район. Ну, далековато, но зато пятнадцать.
– Какой этаж?
– Пятый. Без лифта. Но зато пятнадцать тысяч.
Я промолчала. Пятый этаж без лифта на тридцать шестой неделе. С ребёнком потом – коляску на пятый этаж.
– Артём, у меня через три недели роды.
– Ну да, я понимаю. Но это же временно, а потом можно будет –
– Ты мог бы помочь с деньгами. Хотя бы десять тысяч в месяц.
Пауза. Долгая. Я слышала, как он дышит в трубку и подбирает слова. Артём всегда подбирал слова – долго, осторожно, как будто каждое стоило ему усилий.
– Ну, я сейчас сам не очень. Кредит плачу за ноутбук, за зал абонемент. Может, в марте?
Кредит за ноутбук. Абонемент в зал. У него хватало на зал, но не хватало на дочь, которую он сам захотел – а потом передумал.
– Ладно, – сказала я. – В марте.
Я знала, что в марте ничего не будет. Знала по его голосу, по паузе, по «ну я сейчас сам не очень». Артём не из тех, кто бросает громко. Он просто тихо отодвигается, шаг за шагом, пока не окажется так далеко, что можно сделать вид, будто тебя и не было рядом.
Вечером я зашла в «Детский мир» – купить пелёнки. Стояла у полки и считала: упаковка впитывающих пелёнок – четыреста двадцать рублей. Влажные салфетки – сто девяносто. Подгузники – девятьсот тридцать за пачку. Одна пачка – на пять-шесть дней. Пять пачек в месяц – четыре тысячи шестьсот пятьдесят. Плюс бутылочки, плюс смесь, если не будет молока. Плюс визиты к врачу.
Я купила одну упаковку пелёнок и вышла.
В машине сидела минут десять, грея руки об руль. Включила приложение и вышла на смену.
Одиннадцатого февраля, в субботу, машина сломалась.
Я это почувствовала по звуку – глухой стук из-под капота, потом скрежет, потом Солярис дёрнулся и встал. Прямо посреди Московского шоссе, в правом ряду. Аварийка, руль вправо, съехала на обочину. В салоне пахло горелым маслом.
Вызвала эвакуатор – две тысячи семьсот. Сервис на Революционной – мастер залез под машину, вылез, вытер руки тряпкой и сказал:
– Коробка. АКПП. Сорок семь тысяч – работа и запчасти. Можем подешевле, если б/у коробку найдём, но это дней десять ждать.
Сорок семь тысяч. У меня на карте было четырнадцать.
– А без ремонта ехать можно?
Мастер посмотрел на меня как на сумасшедшую.
– Нет. Она не поедет. Всё, приехала машинка.
Я стояла у сервиса, и ветер бил в лицо мелким снегом. Дочка ворочалась, давила на мочевой пузырь. Я прижала руки к животу и подумала: всё.
Нет машины – нет работы. Нет работы – нет денег. Нет денег – Людмила Степановна не будет ждать. Первого марта – съезжай. А до первого марта ещё родить надо.
Позвонила Артёму – он не взял, перезвонил только через два часа.
– Что случилось?
– Машина сломалась. Коробка. Сорок семь тысяч нужно.
– Ого. Ну это, конечно, серьёзно. Слушай, я не смогу столько.
– Сколько сможешь?
Пауза. Опять эта пауза.
– Тысяч пять. Ну, может, семь. На той неделе. Или через неделю.
Пять тысяч из сорока семи. Как пластырь на перелом.
– Ладно, – сказала я. – Переведи, когда сможешь.
Он не перевёл. Ни через неделю, ни через две.
Два дня я сидела дома и смотрела в стену. Буквально – сидела на кровати и смотрела на обои в цветочек. В голове не было паники, не было слёз. Была пустота. Белая, ватная пустота, в которой все мысли вязли и не двигались.
На третий день позвонила Марина – знакомая из соседнего подъезда. Мы не дружили, но здоровались, и однажды я подвезла её до больницы, когда у неё ребёнок заболел.
– Лиана, ты чего пропала? Я к тебе стучала вчера.
Я рассказала. Коротко: машина, деньги, хозяйка.
– Слушай, у меня Логан стоит в гараже. Муж на нём не ездит, на работу на своей. Возьми на время. Только бензин свой.
Я хотела отказаться. По привычке – не просить, не принимать, справляться. Но дочка толкнулась, сильно, больно, прямо в рёбра. И я сказала:
– Спасибо. Возьму.
Логан был старый, но ехал: печка работала, коробка – механика, без сюрпризов. Я вышла на смену в тот же вечер, на тридцать седьмой неделе, сидя полубоком и придерживая ремень одной рукой, потому что живот уже не помещался за рулём как раньше.
Людмила Степановна позвонила пятнадцатого.
– Лиана, первого марта. Ты помнишь?
– Помню.
– Значит, тридцать шесть плюс коммуналка. Или вещи собирай.
Я положила трубку и посчитала: до первого марта – две недели. Четырнадцать смен, если без выходных. Четырнадцать по три с половиной – сорок девять тысяч. Минус бензин – тысяч двенадцать. Остаётся тридцать семь. Аренда и коммуналка – сорок три. Минус шесть тысяч. Значит, на еду, на ребёнка, на всё остальное – ноль.
А ещё нужно родить.
Но я вышла на смену. И на следующую. И ещё.
Потому что другого варианта не было.
***
Двадцать третьего февраля, в воскресенье, я вернулась с ночной смены в шесть утра. Заработала четыре тысячи сто – рекорд за последний месяц. Ноги не слушались. Я доковыляла до подъезда, достала ключи и замерла.
У подъезда стоял автомобиль. Чёрный, длинный, с тонированными стёклами и хромом, который даже в свете фонаря отливал дорого. Mercedes S-класса. Я видела такие в журналах, когда сидела в очереди в женской консультации – листала от скуки глянец, где улыбающиеся люди стояли рядом с машинами, которые стоили как моя квартира. Как три моих квартиры.
В нашем дворе таких машин не бывало никогда. «Приоры», «Весты», пара Кия, «Газель» дяди Толи с первого этажа. Мерседесов тут не водилось.
Я решила, что кто-то приехал в гости к соседям. Пошла к подъезду.
– Лиана?
Голос – сзади. Я обернулась.
Мужчина стоял у Мерседеса – тёмное пальто, шарф, ботинки, ухоженный, выбритый, с прямой спиной. Лет пятьдесят пять, может, чуть больше, и знакомая седина на висках.
Я не узнала его – ни лицо, ни голос, ничего.
– Вы кто? – спросила я.
Он подошёл ближе. Улыбнулся – одним уголком рта.
– Вы меня подвезли. В январе. На Чапаевскую. Чай ещё дали. И пятьсот рублей.
Я стояла и пыталась совместить – того трясущегося человека в тонкой куртке с этим. Седина – да, та же. Ладони – те же, широкие, но сейчас в перчатках. А лицо... лицо было другим. Не потому что изменилось – потому что отмылось, отогрелось, выспалось.
– Вы... – я не знала, что сказать.
– Тимур, – он протянул руку. – Тимур Рашидович. Я месяц вас искал.
Мы сидели в машине – его машине. Внутри пахло кожей и чем-то хвойным. Мотор работал бесшумно, печка дула тёплым воздухом, и я впервые за четыре месяца сидела в машине, за которую не отвечала. Не надо было следить за навигатором, считать километры, думать про бензин. Просто сидела и слушала.
Тимур говорил коротко, без лишних слов. Как в ту ночь – только теперь слов было больше.
Жену он потерял в октябре. Она долго лежала в больнице, и когда всё кончилось, он не справился. Двадцать семь лет вместе – а потом тишина. Бизнес – компания грузоперевозок, «ТимурТранс», сорок три машины, три филиала по области – работал без него. Партнёр держал. А Тимур ушёл. Буквально – встал утром, надел что попалось и ушёл из дома. Три дня, четыре – он не считал. Телефон разрядился в первый день, деньги кончились во второй.
– Я не бродяга, – сказал он. – Был. Три дня.
Дальше – коротко: ночлежка, помощник нашёл его через два дня, лечился, приходил в себя. И как, придя в себя, первым делом вспомнил номер: 763.
– Мне помощник пробил через знакомых. Солярис, Самара, владелец – вы. Адрес регистрации – здесь.
Он замолчал. Я тоже молчала. За окном начинало светать – небо из чёрного стало серым, голубоватым.
– Лиана, – он повернулся ко мне. – Я не благотворитель. И подачек не раздаю. Но я запомнил. Минус двадцать три, ночь, беременная женщина за рулём. Три машины проехали мимо. Вы остановились. Отдали чай, отдали деньги. Не спросили, кто я. Не побоялись. Такие люди мне нужны.
Он достал из кармана визитку – белый картон, чёрные буквы: «ТимурТранс. Грузоперевозки. Тимур Рашидович Халиков. Генеральный директор».
– Мне нужен диспетчер. У вас опыт, я знаю – я проверил вашу «ТрансЛогику». Зарплата – шестьдесят пять тысяч, официально, полный соцпакет. Декрет с сохранением места. Через месяц после родов можете начать. Или через два – как вам удобно.
Я смотрела на визитку, и буквы расплывались – от усталости, сказала я себе, просто от того, что не спала ночь.
– У нас есть корпоративные квартиры, – продолжил он. – Однокомнатная на Ново-Садовой. Тридцать восемь метров, рядом с офисом. Первые три месяца – бесплатно, потом – по себестоимости, двенадцать тысяч. Если захотите.
– А машина? – вырвалось у меня. – У меня Солярис сломался. Коробка.
Он посмотрел на меня. Достал телефон, набрал номер.
– Ринат, доброе утро. Да, рано, знаю. Солярис, двухтысячный, АКПП – нужен ремонт. Коробка. Завтра заберёшь из сервиса на Революционной. Счёт – на компанию.
Убрал телефон. Посмотрел на меня.
– Это не подарок. Это аванс. Мне нужны люди, которые не проезжают мимо.
Я хотела сказать «спасибо». Хотела сказать, что это слишком. Хотела сказать, что я справлюсь сама, что мне не нужна помощь, что я привыкла.
Но дочка толкнулась. Сильно, под рёбра, как тогда – в ту ночь, когда я остановилась на трассе. И я поняла: справляться одной – можно. Но не обязательно.
– Хорошо, – сказала я. – Я согласна.
***
Дочку я назвала Мира. Родилась третьего марта, три двести, пятьдесят один сантиметр. Роды были быстрые – четыре часа. Марина приехала в роддом, привезла ту самую голубую пелёнку с облаками.
Людмила Степановна позвонила пятого марта – узнать, когда я заплачу. Я сказала: «Не буду. Я съезжаю двадцатого».
Она молчала секунд десять, а потом сказала: «Значит так – депозит я не верну, это за досрочное расторжение».
Я не стала спорить – шесть тысяч депозита пусть забирает, с меня не убудет.
Двадцатого марта я перевезла вещи в квартиру на Ново-Садовой. Однушка – светлая, с большими окнами, батареи горячие, стены – ровные, без обоев в цветочек. Мира спала в автокресле, пока я заносила три коробки, два пакета и голубое одеяло с белыми облаками.
В апреле я вышла на работу. Диспетчер, «ТимурТранс». Сорок три машины, шесть маршрутов, двенадцать водителей в смене. Знакомая работа – только зарплата в полтора раза выше, и никто не задерживал.
Солярис вернули из сервиса в конце марта. Новая коробка, новое масло. И новое лобовое стекло – Ринат поменял, не спрашивая. Сказал: «Тимур Рашидович велел. Там трещина была, опасно».
Трещина. Та самая – тонкая, как волос, от правого угла до середины. Я прожила с ней полгода. Каждое утро смотрела на неё и думала: треснет, рассыплется, разлетится – вместе с моей жизнью. Не треснула. Просто исчезла. Вместо неё – целое стекло, чистое, прозрачное. Через него было видно дорогу. Всю, до горизонта.
Утром в конце апреля я ехала на работу. Мира сидела сзади в автокресле, жевала край одеяла с облаками. Солярис шёл ровно, печка грела, навигатор молчал – я знала дорогу наизусть. За лобовым стеклом – новым, целым, без единой трещины – поднималось солнце.
А у вас бывало так, что случайный поступок перевернул всё?