Я откручивала колпачок бесцветного бальзама для губ, когда в дверях банкетного зала появилась Татьяна Викторовна с очень строгим выражением лица.
Бальзам был нужен, чтобы смочить пересохшие губы перед тем, как выйти к гостям.
Свадебное платье, купленное за две недели до регистрации в обычном торговом центре, слегка давило в рёбрах, и мне хотелось побыстрее снять туфли. За дверью гремела музыка.
Татьяна Викторовна остановилась посередине нашей комнаты, уперев руки в бока, и громко, перекрывая басы из динамиков, произнесла:
– Анечка, теперь, когда ты официально вошла в нашу семью, послушай меня внимательно. Я хочу, чтобы все здесь присутствующие слышали.
За её спиной тут же появились две её подруги – обе в блестящих блузах – и сестра Антона, Марина, с любопытством выглядывающая из-за плеча.
Я стояла с открытым тюбиком бальзама в одной руке и ватной палочкой в другой, не понимая, куда их деть.
– Ты теперь жена, – продолжила Татьяна Викторовна хорошо поставленным голосом школьного завуча. – Терпи наши порядки. Забудь про свои шпильки, Антону нравится, когда женщина выглядит скромно. Никаких этих твоих джинсов в обтяжку. Готовить ты будешь то, что любит мой сын, я тебе дам список. Супы у нас варят только на мясном бульоне с овощами, никаких этих ваших кубиков. И никакой заморозки, всё только свежее. Ужин должен стоять на плите к его возвращению, горячий, даже если он задерживается.
Марина фыркнула в кулак. Подруги закивали.
Я почувствовала, как колпачок бальзама выскользнул из вспотевшей ладони и упал на пол, закатившись под батарею.
Антон, мой теперь уже официальный муж, стоял в другом конце коридора и с кем-то разговаривал. Я видела его спину, обтянутую серым свадебным костюмом. Он не обернулся. Он слышал голос матери – не услышать его было невозможно, – но даже не подал виду.
– Что касается твоей работы, – Татьяна Викторовна поправила на шее крупные бусы, – я считаю, что женщина должна больше времени уделять дому. Твоя должность инженера производственно-технического отдела в управляющей компании – это же сплошной стресс. Целый день с заявками да с проверками. Придёшь домой уставшая – и на Антоне срываться будешь. Мы это не потерпим. Ему нужна спокойная жена. Я уже поговорила с заведующей нашего детского сада, там делопроизводитель в декрет уходит. Будешь бумажки перебирать, спокойно и при детях. Заодно место в саду закрепим за нашей семьёй на будущее.
Я открыла рот, но из горла не вышло ни звука. Ватная палочка, которой я собиралась поправить макияж, прилипла к пальцам.
Я смотрела на эту женщину, которая за пять минут до этого улыбалась в камеру на общей фотографии, и не узнавала её. В загсе она была сама любезность. А сейчас передо мной стоял начальник кадровой службы.
– И последнее, – она оглянулась на своих зрительниц. – По поводу твоей матери. Я понимаю, что она у тебя одна, но не надо нам каждый день её видеть. Воскресенье – семейный день. Мы с девочками договорились, что будем собираться у нас. Твоя мама может приходить по понедельникам, когда никого нет. Так всем будет удобнее. Правда, девочки?
– Абсолютно верно, – поддакнула та, что была в блузке с пайетками. – Семейный уклад – это важно. Молодым надо помогать входить в правильное русло.
Я медленно наклонилась, подобрала колпачок, накрутила на тюбик и аккуратно положила бальзам в косметичку, которую собирала ещё вчера вечером, сидя на своей старой кровати в комнате матери.
Ничего не ответила.
Просто молча закрыла замок на косметичке, подошла к зеркалу и начала вынимать шпильки из причёски. Мне надо было занять руки, чтобы не закричать.
Татьяна Викторовна расценила моё молчание как согласие. Она удовлетворённо кивнула и вышла из комнаты вместе со своей свитой. Напоследок в дверном проёме мелькнуло лицо Марины – она глянула на меня с явным торжеством.
Я стояла и смотрела на своё отражение. Белое платье, аккуратная причёска, которую делали в парикмахерской 'Экономъ' за полторы тысячи, бледное лицо. На человека, который только что стал женой, я похожа не была. Я напоминала себе человека, попавшего в плен.
Когда мы с Антоном наконец сели в машину, чтобы ехать домой, я молчала. Он крутил руль, насвистывал что-то немудрёное и, казалось, был в отличном настроении.
За окном мелькали панельные девятиэтажки нашего района, и я машинально считала этажи, как делала это в детстве, когда не хотела думать о плохом.
– Ты чего такая притихшая? – спросил он, бросив на меня короткий взгляд. – Устала? Сейчас приедем, мама ужин приготовила. Твои любимые блюда. Я просил.
– Я слышала, что твоя мама говорила в банкетном зале, – сказала я спокойно. – Про работу, про одежду, про мою маму. Ты стоял рядом и слышал.
Антон переключил скорость, машина дёрнулась.
– Ань, ну а что я должен был сделать? Подойти и устроить скандал на свадьбе? Она просто волновалась. Ты же знаешь, она хочет как лучше. Она всю жизнь мне посвятила, меня одного растила. Ей трудно привыкнуть, что теперь в доме будет ещё одна женщина. Потерпи немного, притрётесь друг к другу.
– О чём ты говоришь? – я повернулась к нему, насколько позволял ремень безопасности. – Какое 'притрётесь'? Она уже меня на работу в детский сад пристроила. Делопроизводителем.
– А что плохого в детском саду? – Антон даже удивился. – Чисто, тепло, дети бегают. Не то что твои плановые осмотры подвалов и заявки на протечки. Может, она права? Ты по образованию экономист, так какая тебе разница, где бумажки заполнять? Сиди в тепле, радуйся. И место в саду, сама понимаешь, пригодится. Мы же планируем в следующем году.
Я замолчала.
Достала телефон и увидела сообщение от мамы: 'Доченька, всё хорошо? Позвони, как доберётесь'. Я убрала телефон обратно, не ответив. Хотелось плакать, но слёзы не шли. В груди нарастало чувство глухой, непробиваемой стены.
Квартира Татьяны Викторовны была трёхкомнатной, в старом кирпичном доме с толстыми стенами и огромной лоджией. Она и Антон сделали там ремонт три года назад, и теперь это была главная гордость семьи. Большая кухня, дорогая мебель, натёртый до блеска паркет.
Я вошла в свою новую 'семейную крепость' и сразу почуяла запах готовящейся еды. Пахло действительно вкусно, с этим не поспоришь.
Татьяна Викторовна уже переоделась в домашний халат и суетилась у плиты, раскладывая угощение по тарелкам. Марина сидела в гостиной и листала ленту в телефоне.
– Анечка, мой руки и за стол, – скомандовала свекровь тоном, не терпящим возражений. – Тапки твои в прихожей, я тебе приготовила. Только не вздумай ходить по паркету босиком, остаются следы от пальцев.
Я сняла туфли и переобулась в приготовленные тапки, привела себя в порядок и села за стол. Антон уже ел, нахваливая мать. Марина, не отрываясь от телефона, жевала хлеб.
Татьяна Викторовна пододвинула ко мне тарелку.
– Ты ешь, ешь. Завтра с утра поедем в детский сад, я договорилась. Заодно покажу тебе наш рынок. Мясо берём только в мясном павильоне у проверенного продавца. Рыбу у Светланы, второй ряд, левый угол. Овощи у бабы Веры, она хоть и хмурая, но помидоры у неё грунтовые, а не пластмассовые.
– Татьяна Викторовна, – я отложила вилку, – я не собираюсь завтра никуда идти. У меня в понедельник отчёт по заявкам за неделю, нужно сдать главному инженеру. И вторник тоже занят, у нас плановая проверка подвалов на сетях.
Свекровь замерла, не донеся ложку до рта.
В столовой стало тихо, только пиликал телефон Марины и гудел холодильник.
– Аня, – её голос стал резким, – я, кажется, всё объяснила ещё в ресторане. Какие подвалы? Ты – жена моего сына. Я не позволю тебе бегать по сырым подвалам с ремонтниками в спецодежде. Что люди скажут? Что у Антона жена – разнорабочий? Ты должна думать о репутации семьи.
– Я инженер ПТО, – чётко произнесла я. – А не разнорабочий. Но если надо, я и в подвал спущусь, потому что это моя работа. И я её люблю.
– Любит она, – фыркнула Марина, впервые подняв голову от экрана. – Кого там любить-то? Сырость и трубы?
– Марин, не встревай, – поморщился Антон, но как-то неубедительно.
Я встала из-за стола, аккуратно задвинув стул. Подошла к Антону и тронула его за плечо.
– Можно тебя на пару минут?
Мы вышли в нашу спальню – единственное место в этой квартире, которое формально считалось 'нашим'. На кровати лежало новое постельное бельё, купленное мной на распродаже. На тумбочке стояла наша общая фотография в рамке.
Я плотно закрыла за нами дверь и прислонилась к ней спиной. Антон смотрел на меня с явным недоумением, уже начиная закипать.
– Антон, я скажу тебе прямо сейчас, и ты должен меня услышать. Я жить с твоей матерью под одной крышей не буду.
Он открыл рот, потом закрыл. Отвернулся к окну. На улице уже темнело.
– Ты что, серьёзно? – спросил он после паузы. Голос его звучал глухо. – Мы же только расписались. У нас даже салфетки свадебные ещё не выброшены. Ты хочешь начать семейную жизнь со скандала?
– Я не хочу скандала, – сказала я тихо, но очень раздельно. – Я хочу, чтобы мы жили отдельно. Вдвоём. Как пара. Как муж и жена. А не как воспитанница и надзирательница. Ты слышал, что она говорила? Она унизила меня при свидетелях. Моя мама для неё – недостаточно важный человек, который может приходить по понедельникам. Я так не могу и не буду.
– Подожди, – Антон повернулся ко мне, и я увидела в его глазах не гнев, а панику. Самую настоящую, детскую панику взрослого мужчины, которому только что сказали, что привычный мир рушится. – Подожди, давай просто обсудим. Ты не понимаешь. Мама… она одна меня растила с пяти лет. Отец ушёл, даже алименты не платил первые годы. Она крутилась на двух работах, мыла полы в детском саду, чтобы я мог нормально одеться в школу. У меня было серьёзное воспаление лёгких, она продала свои золотые серьги – последнее, что у неё осталось от бабушки. Ты это понимаешь?
Я молчала.
Он говорил сбивчиво и быстро, боясь не успеть.
– Я не могу просто так взять и сказать ей: 'Мама, спасибо, мы съезжаем'. Это для неё будет предательством. Ты не представляешь, что с ней станет. У неё давление, она живёт нами. Мной и Мариной. Маринка-то всё равно рано или поздно замуж выйдет и уедет к мужу. А я – единственный сын. Это моя обязанность – о ней заботиться.
– Твоя обязанность – это прежде всего заботиться о жене, – ответила я. – Или я неправильно понимаю текст в свидетельстве о браке? Там написано 'создать семью'. Мы с тобой её создали. А не ты, я и твоя мама.
– Ну почему сразу 'жена или мама'? – он схватился за голову. – Почему вы, женщины, всегда ставите вопрос ребром? Можно ведь как-то ужиться. Она постепенно успокоится, привыкнет к тебе. Ты ей понравишься, я знаю. Просто дай ей время. Полгода, год. А там посмотрим. Я буду с тобой, я всегда на твоей стороне, ты же знаешь.
– Ты не на моей стороне, Антон, – сказала я, чувствуя, как внутри всё сжимается в тугой узел. – Если бы ты был на моей стороне, ты бы сегодня прервал этот спектакль. Ты бы подошёл, взял меня за руку и сказал: 'Мама, наша семья будет жить так, как решим мы с Аней'. Но ты промолчал. Ты стоял и делал вид, что разговариваешь с каким-то дальним родственником. Ты испугался.
Он опустил руки. Сел на кровать, обхватив колени. В свете ночника его лицо казалось очень усталым и каким-то беззащитным. Я впервые увидела его не как весёлого парня, с которым мы познакомились два года назад на дне рождения общего друга, а как измученного человека, зажатого между двумя жерновами.
– Да, я испугался, – признался он вдруг шёпотом. – Ты даже не представляешь себе, как я испугался. Я люблю тебя, правда люблю. Но я не умею против неё идти. Она задавит. Она любого задавит. Ты думаешь, Маринка чего всё время в телефоне сидит? Это она прячется. Мы с детства так: мама сказала – закон.
Я села рядом с ним на кровать. Взяла его за руку – горячую и влажную от волнения. Мне было его жалко, но ещё больше мне было жалко ту жизнь, которая могла бы у нас быть.
– Послушай, – сказала я. – Я не требую, чтобы ты рвал с мамой. Я просто не хочу жить на её территории. Давай снимем квартиру. Хоть однушку на окраине. Я зарабатываю сорок две тысячи в управляющей компании плюс премии, ты – пятьдесят восемь в автосервисе. Проживём. Даже если совсем впритык – проживём. Я лучше буду есть гречку без масла, чем каждый день выслушивать, что я неправильно варю борщ.
Антон молчал, глядя в пол. Потом поднял голову, и я увидела, что он плачет. Беззвучно, одними глазами.
– Я не могу, Ань, – выдавил он. – Не сейчас. Квартира эта… ты же знаешь, ипотека висит. Платить ещё семь лет. Мать вбухала в первый взнос половину своих сбережений. И она прописана здесь. Если мы съедем, она решит, что я её бросаю. Что я, как отец, предатель. Я этого не вынесу. И снимать квартиру… мы просто не потянем. Ты сама говорила, что хочешь в декрет через год. Я должен думать о будущем. О стабильности.
В дверь постучали. Требовательно, костяшками пальцев. Это была не свекровь – та стучала бы громче. Это была Марина.
– Эй, молодожёны, – раздался её слегка ехидный голос. – Мама сказала, чай стынет. И торт уже порезали. Хватит там шушукаться, выходите.
Я встала. Подошла к комоду, где стояла моя старая косметичка, и машинально взяла ватную палочку, хотя красить было уже нечего. Просто нужно было занять руки. Рука дрогнула, и палочка сломалась пополам.
– Ты делаешь свой выбор прямо сейчас, – сказала я, не оборачиваясь к Антону. – Либо мы ищем квартиру в течение месяца. Либо я ухожу обратно к маме.
– Ты ставишь мне ультиматум в день свадьбы? – его голос дрогнул. – В наш первый вечер? Ты серьёзно?
– Я серьёзно. Потому что если я останусь здесь сейчас, я останусь здесь навсегда. И превращусь в тень. В функцию. В ту, которая моет паркет и покупает мясо у проверенного продавца. Я этого не хочу. Я слишком долго училась, работала и строила себя, чтобы стать приложением к чужой кухне.
Он ничего не ответил.
Мы вышли в гостиную. Татьяна Викторовна уже расставила чашки на своём огромном дубовом столе, покрытом кружевной скатертью. Рядом с тортом стояла вазочка с вишнёвым вареньем – его свекровь варила сама и очень гордилась этим.
– Садитесь, – скомандовала она. – Завтра у нас с Анечкой большой день. С утра поедем в сад, потом в магазин тканей. Нужно будет сшить новые шторы в зал, эти уже выцвели. Анечка, ты ведь умеешь шить? Я помню, ты говорила, что мама тебя учила.
– Я не умею шить шторы, – ответила я, усаживаясь на стул с прямой спиной.
– Научимся, – отрезала свекровь. – Глаза боятся, а руки делают.
Антон молча пил чай, глядя в одну точку. Он смотрел на фотографию, висевшую на стене – там они с Мариной были ещё школьниками с гладиолусами в руках. Татьяна Викторовна стояла позади, молодая и счастливая.
Я пробыла в этой квартире ещё шесть дней. Ровно шесть дней, с воскресенья по пятницу. Каждый из них был похож на предыдущий, как две капли воды.
Утром свекровь стучала в дверь спальни в семь утра и объявляла, что завтрак готов. Антон уезжал в автосервис к восьми. Марина – в свой колледж, где она училась на бухгалтера. А я оставалась один на один с Татьяной Викторовной и её хозяйством.
Она учила меня правильно пылесосить ковёр в гостиной – исключительно вдоль ворса. Показала, как включать стиральную машину на режим 'хлопок эко', потому что 'быстрая стирка только переводит воду и электричество'. Разложила по полочкам, где лежат её кастрюли и почему нельзя ставить чугунную сковороду на стеклокерамику без специальной прокладки.
К среде я уже знала, что пыль с полированной мебели стирают только сухой фланелью, а цветы поливают отстоянной водой из синей лейки, которая стоит в ванной.
Во вторник вечером я попыталась поговорить с Антоном. Он пришёл с работы уставший, пахнущий бензином и резиной. Я сидела на кухне, перебирала папку с актами выполненных работ, которые взяла домой из офиса, и ждала его. Татьяна Викторовна ушла к соседке.
– Как дела? – спросила я, откладывая бумаги.
– Нормально, – буркнул он, стягивая с себя рабочую кофту. – Запарился. Клиент попался неопытный, пригнал машину с перегретым двигателем, а я ему: 'Ты когда масло менял?', а он: 'А что, его менять надо?'
– Антон, давай серьёзно поговорим, – я развернулась к нему вместе со стулом. – Про наш разговор в день свадьбы. Про отдельное жильё.
Он замер на полпути к холодильнику.
– Ань, я же сказал. Я подумаю. Но сейчас правда никак. Давай хотя бы полгода поживём, как люди.
– Что изменится через полгода?
– Ну, я не знаю. Может, мама успокоится. Может, мне начальник смены надбавку выпишет. Может, мы накопим хотя бы на депозит.
– Мы ничего не накопим, – ответила я. – Потому что твоя зарплата уходит на ипотеку, на продукты и на новые занавески в зал, которые она уже присмотрела. Я сегодня случайно увидела у неё на столе каталог с образцами штор. Там цена за погонный метр – как половина моей зарплаты.
Он поморщился и всё-таки открыл холодильник, достал пакет кефира, налил в чашку.
– Ты преувеличиваешь, Ань. Вечно ты всё драматизируешь. Ну, занавески. И что? Дому нужен уют. Ты же сама говорила, что любишь, когда красиво.
– Я люблю, когда красиво в СВОЁМ доме. А не в доме, где каждая чашка имеет своё предопределённое место и наказание за сдвиг.
Он выпил кефир, вытер губы тыльной стороной ладони, чего обычно не делал, и пошёл в ванную. Разговор был окончен, так и не начавшись.
В пятницу утром произошёл случай, который стал последней каплей.
Моя мама, Лариса Дмитриевна, позвонила мне на мобильный в десять утра. Она работала бухгалтером в расчётном центре и в это время как раз пила чай. Я стояла на табуретке и протирала верхние шкафы на кухне – Татьяна Викторовна решила, что пришло время генеральной уборки, потому что 'в мае уже поздно, а в апреле – самое то'.
Телефон зазвонил, пока я занималась уборкой.
– Доченька, привет! Как ты там?
– Нормально, мам, – я спустилась с табурета. – А ты как?
– Да я-то что. Слушай, я тут подумала, может, в субботу ко мне приедешь? Посидим, чаю попьём, я те кексики испеку, что ты в детстве любила. И про Антона расскажешь, как у вас всё после свадьбы.
Татьяна Викторовна вошла на кухню бесшумно, в своих войлочных тапках, и встала у меня за спиной.
– Кто это? – спросила она, даже не понижая голос.
– Моя мама, – ответила я, прикрывая трубку рукой.
– Скажи ей, что завтра у нас стирка и глажка. Ты обещала помочь мне с пододеяльниками. Потом поедем в торговый центр за полотенцами. Нечего по гостям разъезжать, ты теперь семейный человек.
Я замерла. Лариса Дмитриевна на том конце провода, кажется, всё услышала.
– Аня, – сказала мама изменившимся голосом, – я тебе перезвоню.
Она положила трубку. А я сползла по стене вниз, прямо на только что вымытый пол. Татьяна Викторовна стояла надо мной с тазом для белья в руках.
– Вот так-то лучше, – сказала она поучительным тоном. – Привыкай.
В субботу Антон задерживался на работе. Он позвонил в седьмом часу вечера и сказал, что пригнали аварийную машину, надо перебрать коробку передач до понедельника, и он взял подработку.
Я сидела в спальне, смотрела в стену и вспоминала, как мы с ним познакомились. Это было на дне рождения Костика, моего бывшего одногруппника. Антон пришёл с другом, мы весь вечер просидели на кухне, обсуждая какую-то ерунду – кажется, спорили, можно ли восстановить старый мотоцикл без родных запчастей. Он был смешной, искренний и очень добрый. У него были умелые руки и большое сердце. И была мама.
Около десяти вечера я вышла на кухню налить себе чаю. Свекровь уже лежала у себя в комнате, смотрела телевизор. Я открыла шкафчик, где стояли чашки, и увидела, что моей любимой большой синей кружки, которую я привезла из дома, на месте нет. Я точно помнила, что оставила её на второй полке слева. На её месте стояла какая-то мелкая пиала.
– Татьяна Викторовна, – я приоткрыла дверь в её комнату, – вы не видели мою синюю кружку? Большую, с золотым ободком.
Она даже не повернула головы от экрана.
– Я её выбросила, Анечка. Она была треснута, из треснутой посуды пить негигиенично. Да и некрасивая она, слишком пёстрая. В серванте есть сервиз, возьми чашку оттуда. Только аккуратно, это кузнецовский фарфор, он дорогой.
Я закрыла дверь, вернулась в спальню и села на кровать.
Кружка была не треснута. Я знала это точно. Она была моя, тёплая, удобная, я купила её на ярмарке три года назад, когда впервые получила аванс на работе. Она стоила рублей двести, но я любила её какой-то трогательной, бережной любовью.
И Татьяна Викторовна просто взяла и выкинула её. Потому что могла. Потому что это была МОЯ кружка в ЕЁ доме. И значит, по её логике, она имела на неё полное право.
Я позвонила Антону. Он не брал трубку. Я позвонила ещё раз, потом ещё. На четвёртый гудок он ответил – на заднем плане слышался шум инструментов.
– Ань, я занят, перезвоню попозже.
– Антон, твоя мать выкинула мою кружку. И запретила мне встречаться с моей мамой в субботу. Я больше не могу.
– Какую кружку? О чём ты? – он явно не понимал, о чём речь.
Я нажала отбой и начала собирать вещи.
Достала свой чемодан, с которым приехала в эту квартиру после свадьбы – с тем самым чемоданом, который я паковала всего неделю назад, ещё надеясь, что всё будет хорошо. Открыла шкаф, сняла с вешалок платья и кофты. Бросила в чемодан косметичку, ту самую, из которой выронила колпачок под батарею.
Я решила, что не оставлю здесь ни одной своей вещи, чтобы у них не было даже повода позвонить и сказать 'Анечка, ты забыла свою расчёску'.
Около полуночи хлопнула входная дверь. Антон вернулся. Он вошёл в спальню – грязный, уставший, с тёмными разводами на руках, которые так и не отмыл в спешке, – и замер, увидев меня одетой, с застёгнутым чемоданом у дверей.
– Что ты делаешь? – спросил он севшим голосом.
– Я ухожу, Антон.
– Куда? Ночь на дворе. Ты с ума сошла?
– Я вызову такси и поеду к маме. Она меня ждёт.
Он схватился за дверной косяк, загораживая выход. В его глазах смешались страх, обида, боль и отчаяние.
– Ты не можешь так поступить. Мы же только начали. Ты даже не дала нам шанса. Мама – она тяжёлый человек, я признаю. Но я поговорю с ней. Я заставлю её измениться. Обещаю.
– Ты не заставишь её измениться, – сказала я, глядя ему прямо в глаза. – Потому что ты сам боишься её до дрожи в коленях. Ты будешь обещать мне одно, а делать другое. Ты уже это сделал. В день свадьбы ты предал меня ради её спокойствия. Я не могу так жить.
– Я не предавал, – почти выкрикнул он, и в этом крике было столько неприкрытой муки, что я на секунду остановилась. – Ты не понимаешь, каково это – быть единственной опорой для матери. Когда ты с детства знаешь, что если ты оступишься, она не выдержит. Она одна. Сестра уйдёт, я уйду – что у неё останется? Телевизор? Она в этой квартире каждый угол потом и нервами обустраивала. Ради нас.
Я видела его перекошенное лицо. Ему тридцать два года, он крепкий парень, может часами ворочать тяжёлые детали на работе, но сейчас передо мной стоял испуганный десятилетний мальчик, которого бросил отец.
Этот мальчик очень хотел угодить маме. Чтобы мама не плакала. Чтобы мама не кричала. Чтобы мама любила его и не бросала.
Антон не мог сделать шаг в сторону, потому что вся его жизнь была выстроена на фундаменте материнского одобрения. Он не был плохим человеком.
Я подошла к нему вплотную и обняла. Он прижался ко мне всем телом, вздрагивая, как от холода. От его рубашки пахло моторным маслом и потом. Я гладила его по голове и молчала.
А потом очень тихо сказала то, чего не хотела говорить, но должна была:
– Ты не предавал меня, Антон. Ты просто не выбирал меня. Ты каждый раз, каждую секунду выбирал её. Её порядки. Её дом. Её голубцы. Ты даже сейчас, когда я стою с чемоданом, ты думаешь о том, как бы она не расстроилась. А я уже ухожу. Меня уже нет. Я – пустое место, на которое можно навесить правила и запреты. Ты меня любишь, но недостаточно сильно, чтобы защитить. Недостаточно, чтобы сказать ей: 'Мама, остановись'.
Он отстранился. Вытер лицо рукавом рабочей кофты. Посмотрел на меня воспалёнными, красными глазами, в которых не было ни капли злости – только бессилие и боль.
– Я не смогу без тебя, – прошептал он. – Я не хочу.
– А я не смогу с твоей мамой, – ответила я ровно. – И это честно.
Я вышла в коридор.
Татьяна Викторовна не спала – в щели под её дверью горел свет. Она слышала каждое слово. Я была в этом уверена, потому что скрип её кровати прекратился ровно в тот момент, когда я застегнула молнию на чемодане.
Но она не вышла. Даже сейчас, когда всё рушилось, она осталась сидеть у себя, как капитан на мостике корабля, попавшего в шторм. Гордая. Правая. Непреклонная.
Я вызвала такси. Пока ждала машину, стояла в прихожей на том самом паркете, который нельзя было царапать каблуками. Я надела туфли – не свадебные, а обычные, те, в которых ходила на работу, – и смотрела на закрытую дверь спальни, за которой остался Антон.
Мой муж. Муж, который любил меня, но недостаточно. Муж, чьё понятие о долге было намертво припаяно к материнской воле.
Машина подъехала. Я открыла дверь, с трудом перетащила чемодан через порог и спустилась в лифте на первый этаж. На улице шёл мелкий, противный дождь. Таксист молча забрал у меня чемодан и уложил в багажник. Я села в машину, назвала адрес матери и закрыла глаза.
Телефон в руке завибрировал. Сообщение от Антона: 'Я люблю тебя. Прости меня, если сможешь. Я поговорю с мамой завтра. Обещаю'.
Я не ответила.
Положила телефон на колени и смотрела, как дворники размазывают воду по стеклу. В тишине салона я вспомнила, что забыла забрать из холодильника остатки того самого вишнёвого варенья, которым меня угощали в первый вечер. Впрочем, какая теперь разница.
Мы проехали мимо тёмного здания нашей управляющей компании. Завтра утром я встану, пойду на работу и начну жить заново. Без мужа. Без свекрови. Без чужих правил.
На моём столе лежали акты за прошлую неделю, их нужно было проверить и занести в базу до вторника. Моя работа, мои заявки, мои жильцы. Я снова принадлежала только себе.