вес главы здесь
Глава 105
НАЧАЛО
Тем временем Люба судорожно втянула воздух и снова заговорила — уже не ровно, а обрываясь на каждом слове.
— Я… я потом совсем не знала… как же мне жить дальше, — прошептала она. — Мама… она… она в один миг стала для меня чужой, страшной, неродной. Я на нее смотрела… и ненавидела… понимая, что это моя родная мать. Я домой идти не хотела.
Тут голос ее сорвался окончательно. Люба залилась таким тяжелым, захлебывающимся плачем, что слова больше совсем не складывались, даже обрывками. Она согнулась, прижала ладони к лицу, дыхание сбилось, стало частым, рваным, словно воздуха не хватало.
Варя вскочила сразу и быстро, почти бегом, сходила в дом, налила воды, вернулась. Присела рядом, обняла Любу за плечи, прижала к себе, как ребенка, мягко погладила по спине.
— Тихо… тихо, — шептала она. — Дыши, Любуша, дыши. Вот, попей водички. Я рядом. Все хорошо, ты не одна.
Люба взяла такая, судорожно сделала несколько глотков, зубы стучали о стекло. Потом еще долго всхлипывала, но дыхание ее понемногу выравнивалось. Она вытерла лицо платочком, виновато посмотрела на Варю и, чуть успокоившись, продолжила:
— Я хотела уйти из дома… совсем… — сказала она уже тише. — Но куда? Я к бабушке хотела. Но что я буду там делать, в городе? Фабрика же в Сатиновке. Я же ткачиха, и мне это очень нравится. Я ж передовик.
И тут вдруг Варвара вспомнила передовицу в газете, фото на пол-листа и заголовок: «Самый молодой орденоносец».
Между тем Люба продолжала:
— Пошла к мастеру, попросила общежитие. Думаю, хоть просто койка, полка в шкафу, хоть угол — лишь бы не с ней. А мне Елена Федоровна и говорит: «Тебе есть где жить, Скворцова. Вот и живи. Не положено». И еще так зло добавила: «Чего выдумываешь? От матери бежать? Совсем с ума сошла? Или одно место зачесалось?»
Люба снова опустила голову.
— А как мне жить, Варя… если родной дом — не дом больше? Если мать — не мать больше, а соперница. Предательница…
Люба некоторое время молчала. Сидела, сцепив пальцы, будто держала в них что-то хрупкое и опасное. Потом снова заговорила — не сразу, слова снова приходилось вытаскивать изнутри.
— Я… я недавно стала ездить в город, — сказала она наконец. — Под предлогом, чтобы ночевать у бабуль хотя бы три раза в неделю. Там в клубе открыли танцы… для взрослых. Я пошла не потому, что танцы… а потому что дома невыносимо. Хотелось хоть где-то дышать. Там, у бабушек.
Она слабо усмехнулась и тут же сникла.
— Но все еще хуже получилось. Я совсем покой потеряла. Руководитель у нас мужчина. Раньше в театре работал, балетмейстером. А теперь — вот… здоровье подкачало, и ле ушел из театра. Он ко мне… по-особенному относится. Ну вы понимаете?
Люба подняла глаза на Варю — и в этом взгляде было не кокетство, не радость, а настороженность загнанного зверька.
— И вот тут мне стало страшно, — выдохнула она. — Не из-за него даже. А вообще. Как будто внутри что-то сорвалось. Я все время жду, что сейчас опять будет больно. Опять все разрушится. Он взрослый, еще старше Андрея. Еще больше маме по возрасту подходит. Понимаете?
Она резко втянула воздух.
— Меня трясет, Варя. Я даже к врачу ходила, таблетки пила.. сильные… — ничего не меняется. Врач предложила лечь даже… в психушку. Подруга говорит: «С мамой не знакомь». Да при чем тут мама… — Люба махнула рукой и вдруг почти прошептала: — Мне страшно жить. Я ничего не понимаю больше. Я не понимаю, кому можно верить. Если мама… то как же? А?
Она замолчала, сжалась на лавке, словно ждала, что сейчас Варя скажет что-то страшное — подтвердит ее худшие мысли.
А Варвара вдруг напряглась. Мысль пришла не как вывод — как остановка внутри. Словно что-то в ней резко сказало: сейчас нужно другое.
Варя поняла, Люба не ждала объяснений, не ждала анализа или даже правильных слов.
Она пришла как приходят к последней точке — не за пониманием, а за тем, чтобы боль перестала быть замкнутым кругом. Люба пришла за исцелением.
И Варя это вдруг ясно почувствовала:
сейчас ей не нужен дар в привычном смысле. Не нужно «знать». Нужно — снять узел.
И в этот момент пространство рядом изменилось, и появилась бабушка.
— Варенька, — тихо сказала она. — Ты не пугайся. Всякие люди будут приходить. И разное в жизни будет открываться.
Варя замерла. Бабушка подтвердила:
— Ты права, ей сейчас не советы нужны, — мягко произнесла она. — Ей помощь нужна. Глубже, чем разговоры. На ней венец безбрачия, Варя. Тяжелый. Ох тяжелый! И сделан он не прямо на нее, а через мать. Но снять можно. Колдунья уже мертва.
Варя нахмурилась.
— Мать ее так действует, сама не понимая почему. Своей болью живет, а через это и дочери жизнь ломает. Тут не злость — тут перекрученная судьба. Варенька, ты иди в кресло, спокойно сядь. Я тебе там все покажу и объясню, как с этим работать.
Варя медленно вдохнула, повернулась к Любе, стараясь не напугать ее резким движением, и сказала спокойно, почти буднично:
— Я отойду буквально на несколько минут, кое-что принесу.
Люба, все еще напряженная, но уже цепляющаяся за любое спокойное слово, кивнула, она боялась даже на секунду потерять Варю из виду.
А Варвара пошла к дому, вошла в свою комнату, тихо прикрыла за собой дверь, села в кресло, и в тот же миг пространство вокруг нее стало плотнее, глубже, и бабушка снова появилась рядом.
— Варя, — сказала Евдокия Петровна спокойно, — Любина мама родила ее от женатого мужчины, и когда жена этого мужчины узнала о связи, она не стала терпеть и пошла к колдунье, а та навела проклятие не только на саму мать Любы, но и на все ее отродье, то есть и на Любу тоже, и на ее дочь, и на дочь дочери. И теперь это лежит на них тяжелым узлом, который просто так не развязывается.
Бабушка чуть наклонила голову, словно прислушиваясь к чему-то невидимому, и продолжила уже мягче, но не менее уверенно:
— Снять это можно, Варя, но не разговорами и не утешением, а заговором, и есть у нас такой заговор, и травка голубица нам в этом поможет. Ты помнишь, я тебе говорила про нее? Что она тихая, но сильная, и вот теперь она тебе снова пригодится, и ты Любе ничего не говори лишнего, просто сделаешь все как нужно: прочитаешь заговор, травку дашь, и пусть она себе в подушку ее вошьет, и матери своей тоже, и дальше жизнь у них начнет выравниваться. Дай-то Бог. Моя мама говорит, что она не раз венец безбрачия снимала этим заговором и голубицей.
Варя слушала, и в голове у нее это звучало почти невероятно просто, слишком легко для такой человеческой боли, и она тихо, с искренним удивлением, проговорила:
— Бабуль, так просто?.. Не может быть.
И в ту же секунду бабушка посмотрела на нее так, что в этом взгляде не было ни упрека, ни раздражения, а лишь тихая, усталая правда, и Евдокия Петровна мягко, но очень точно сказала:
— Тебе — да, Варя. Просто — потому что ты это видишь со стороны и с ясной головой, а им через что пришлось пройти? Ты об этом подумала? Сколько боли проглочено? Люба о себе рассказывает. А что там у матери творится? Хочешь покажу?
Варвара быстро замотала головой:
— Нет, бабуля, не надо. Я поняла. Прости меня, пожалуйста, за сомнение.
Варя поднялась, открыла ящик стола, достала тетрадь и быстро нашла нужный заговор. Он будто сам вышел ей навстречу. На полке, в небольшом холщовом мешочке лежала голубица — сухая, с едва уловимым запахом. Варя взяла тетрадь и мешочек и вышла к Любе.
Девушка все так же сидела в беседке, немного сжавшись, и, когда Варя подошла, она сразу подняла на нее взгляд — тревожный, но уже доверчивый и полный надежды.
Варя села рядом, не вплотную, но достаточно близко, чтобы голос ее звучал уверенно и спокойно, и тихо сказала:
— Сейчас я прочитаю тебе слова, а ты просто слушай и не бойся. Мысленно повторяй за мной. Я буду медленно говорить.
Люба кивнула. Варвара раскрыла тетрадь, провела пальцами по строкам и начала, не повышая голоса, но так, что каждое слово ложилось ровно, будто вода на землю после долгой засухи:
— Где боль чужая к сердцу прикипела,
Где тень дорогу застелила,
Там отпущу, что не мое,
Чтоб стать свободной, как вода.
Не связывай меня ни с чьей судьбою,
Не буду я со страхом, не пойду с бедою,
Что не мое — тому уйти, истлеть,
А мне — дышать, любить и жить и сметь.
Варя замолчала, и на секунду в воздухе стало тихо. Даже птички перестали чирикать, словно тоже слушали. Она медленно взяла из мешочка голубицу, разделила пучок на два небольших и протянула Любе.
— Один — зашей себе а подушку, — сказала она мягко. — Другой — маме. Ей все расскажи, не утаивай. Если захочет, то пусть и она ко мне приедет. С тебя точно снято проклятье. А вот…
Люба вскинулась:
— Проклятье?
— Да, на тебе было проклятье. Через твою маму. На нее не сердись. Она сама не ведала, что она делала. Под колдовством все это было. И ты бы такое со своей дочкой совершила.
— Я? Никогда…
Варя мягко взяла Любу за руку:
— Любаша, ты не спорь, а верь. Езжай домой. На тебе проклятия больше нет.
Люба осторожно взяла траву, и в этот момент ее лицо будто изменилось: напряжение, с которым она пришла, стало слабее, словно кто-то незаметно ослабил тугой узел внутри груди, дыхание стало глубже, а плечи — чуть легче, и она даже не сразу поняла, что у нее по щекам текут слезы, но уже не от страха, а от странного облегчения.
— Я… — тихо выдохнула она, — а вы знаете, мне как будто и правда легче стало… я маме все скажу.
Она поднялась, прижимая голубицу к груди, посмотрела на Варю с благодарностью, которую трудно было выразить словами, и тихо сказала:
— Спасибо вам… спасибо.
И, еще раз кивнув, будто боялась расплескать это новое чувство, она ушла по дорожке, уже не такая сгорбленная, как пришла, а чуть ровнее, словно внутри действительно стало задерживаться больше воздуха, чем раньше.
Продолжение
Татьяна Алимова