Все взрослые люди прекрасно понимают, что ведерки и совочки это одно, а замудренные игрушки за много денег это другое. Если не понятно, поясняю: когда все дети играют на площадке в формочки и мячики и вдруг выходит семейство с детским автомобилем на аккумуляторе (вы все видели такие машинки в прокате в ТЦ) - что происходит? И не рассказывайте, что ваш ребенок продолжит играть с палкой, полностью игнорируя эдакое диво. В итоге получается следующее: гордое семейство автовладельца бережет свое ценное имущество, остальной родительский контингент вынужден тратить битый час на объяснение крохам, почему они не должны лезть в эту машинку и почему никто не должен им давать на ней покататься. В итоге гордое семейство выгуляло свое ЧСВ, остальные родители послушали истерики своих чад. Все счастливы.
Аналогичные ситуации запросто произойдут, когда вынесут радиоуправляемый вертолет, машинку на пульте, мудреного робота и тд. Это все в моем понимании игрушки не для дворовой песочницы. Для площадки - ведерки, формочки, куклы, машинки, мячи, пистолетики. А игрушки за N десятков тысяч рублей это для вашего частного дома. Вот и все. Именно об этом явно шла речь в изначальном комментарии и я это мнение разделяю.
Вот такой комментарий прилетел.
И вроде бы, человек все правильно пишет, долой чужие игрушки, которые выматывают другим нервы. Пусть за высокой стеной ими играют, чтобы те дети, у которых их нет, себе не захотели, нидайбох.
А то ведь это трудно, объяснять маленькому ребёнку, почему на чужой машинке его не покатают.
И ведь не скажешь ему, что и не должны, на ней катать.
Потому что мир маленького ребёнка — это мир розовых пони, где всё чужое — его.
Вот только...
А когда наступает возраст, в котором это ему объяснить можно? Не вымотав себе нервы?
В три года?
В пять лет?
Может, в десять?
Хотя, пожалуй, некоторые и в тридцать не понимают, что чужое — это чужое. Вон, открываешь криминальную сводку, и натыкаешься на что-то типа «угнал машину, находясь в состоянии алкогольного опьянения». Или «вынес из дома соседа»... Или «достал из сумки кошелёк».
Я смутно припоминаю историю, которую мне «подкидывали» и я её даже публиковал... Кто-то свистнул оставленный на несколько минут без присмотра то ли кошелёк, то ли телефон. Давно дело было, сейчас уже и не помню сути. Зато помню возмущение общественности в комментариях: ну а что граждане-владельцы свистнутого имущества хотели, если его без присмотра оставили? Да в общественном месте?
Мне сейчас скажут, что это совсем иной коленкор, игрушка чужая, которую надо спрятать, чтобы ребёнок не захотел, или вот кошелёк или телефон... Который тоже надо прятать, чтобы кто-то не захотел.
А то ишь, провоцируют.
Сначала игрушками. Потом ещё чем.
Сколько у нас взрослых деток по зонам тусит, которых тоже провоцировали. Кошелёк взять или на машинке чужой покататься...
В этом и кроется ловушка. Ловушка, в которую нас загоняет логика «спрячьте подальше, не дразните гусей». Мы искренне верим, что проблема — в существовании чужого добра, которое маячит перед глазами. Что если убрать раздражитель, то исчезнет и потребность в воспитании чувств. Это же так удобно: не учить ребёнка справляться с фрустрацией, а требовать от мира стерильности. Не работать над его эмоциональным интеллектом, а заставить окружающих ходить на цыпочках.
Но мир не будет стерильным. Мир всегда будет полон чужих машин, чужих красивых жён, чужих кошельков, чужих талантов и чужих квартир. И если в три года родитель не готов потратить «битый час» на объяснение простого закона собственности, потому что это «выматывает нервы», то что будет в тринадцать, когда чужой гаджет окажется круче? В тридцать, когда чужая машина покажется доступной?
Истерика ребёнка при виде чужой игрушки — это не повод закручивать гайки для владельцев красивых вещей. Это крик о помощи самой природы, сигнал родителю: «Научи меня соизмерять мои желания с реальностью. Прямо сейчас. Я не могу сам». Да, это тяжело. Тяжелее, чем закатить скандал в чатике жильцов. Тяжелее, чем написать гневный комментарий о «ЧСВ» и «выгуливании гордыни». Но это и есть та самая родительская работа.
Называть владельцев дорогого детского автомобиля «гордым семейством», которое явилось исключительно потешить своё эго, — это ведь тоже форма чудовищной гордыни и снобизма. С чего мы взяли, что можем читать чужие мысли? Может быть, в этой семье копили на эту машинку полгода, отказывая себе в отпуске, чтобы видеть счастливые глаза своего малыша. Может, у них нет никакого «частного дома с высокой стеной», а есть только двор и желание дать ребёнку радость. С какой стати они должны отказываться от своей законной радости и прятать имущество, чтобы я, другой взрослый, не напрягал свои голосовые связки? Почему чужое ЧСВ мы обличаем с пеной у рта, а своё — желание тотального комфорта без помех — считаем нормой?
Переводя стрелки с воспитания собственного ребёнка на «провокационность» чужих игрушек, мы выращиваем взрослого, который всегда найдёт внешнюю причину своему свинству. Это не я плохой, это кошелёк плохо лежал. Это не я не умею терпеть, это они выпендриваются. Это не я слаб в коленках перед искушением, это мир несправедлив и дразнится.
Нам почему-то кажется, что педагогика — это уберечь. Убрать всё острое, колючее, дорогое и чужое из поля зрения. Но настоящая педагогика — это не построить забор, а научить смотреть сквозь него без надрыва. Объяснить малышу в песочнице, что «да, это крутая машинка, она чужая, и ее хозяин не даёт ее тебе покататься, и это его право, но у тебя есть отличный мяч», — это инвестиция в его будущую адекватность. Это прививка от воровства и зависти.
Потому что, в конце концов, никто из нас не может гарантировать, что наш «взрослый ребёнок», которого мы старательно оберегали от зрелища чужих радиоуправляемых вертолётов, однажды не увидит то, что ему не принадлежит, но очень хочется. И вот тогда рядом уже не будет родителя, который мог бы потратить «битый час» на спасение его души. Будет только глухое, дикое ощущение, что раз эта штука существует в зоне видимости, она должна быть моей. И это будет уже не истерика в песочнице. Это будет уголовная статья.
Именно поэтому не надо убирать машинки. Надо учить детей с ними жить.