Валерий Петрович Дронов купил лодку в июне.
Лодка была — зверь. «Казанка-М» с мотором «Ямаха-60». Алюминиевый корпус, сидения мягкие, ручка газа — как в иномарке. Эхолот, навигатор, два аккумулятора. Всё по уму. Всё по науке.
— Пол-лимона отдал, — сказал он мужикам у магазина, когда те окружили его прицеп с обновкой. Сказал небрежно, но с достоинством. — Зато теперь — везде пройду. Хоть на Печору, хоть на Вычегду, хоть куда.
Мужики цокали языками. Трогали борт. Заглядывали в кабину. Лодка действительно была хороша.
— Ну, Валера, ты даёшь, — сказал дядя Коля. — Теперь ты у нас — адмирал.
— А то, — усмехнулся Валерий Петрович. — Будете на берегу стоять — завидовать.
Один только человек к лодке не подошёл. Степан.
Степан Михеев стоял поодаль, у своего забора. Смотрел. Улыбался в усы. И молчал.
Валерий Петрович заметил это. Подошёл.
— Ну что, сосед? Нравится?
— Хороша лодка, — кивнул Степан.
— А у тебя-то что? Всё на своей посудине? — Валерий Петрович кивнул в сторону Степанова двора, где у сарая лежала старая резиновая лодка, латанная-перелатанная.
— На ней, — согласился Степан.
— Так на ней уже на середину реки страшно выходить. Утопнешь.
— Не утопну, — сказал Степан. — Я плавать умею.
Мужики засмеялись. Валерий Петрович тоже засмеялся — снисходительно.
— Ладно, сосед. Будешь на своём корыте барахтаться, а я — по-человечески. С комфортом.
Степан ничего не ответил. Только усмехнулся и ушёл во двор.
Две недели Валерий Петрович обкатывал лодку.
Выходил на реку каждый вечер. Проносился мимо деревни — рёв мотора, брызги, волна до берега. Бабы ругались — бельё полощет. Мужики смотрели с берега, щурились. Завидовали.
— Вот это жизнь, — говорил Валерий Петрович жене. — Вот для чего деньги. Чтобы вот так — полный газ, и ты над водой летишь!
Жена кивала. Она у него была городская — тихая, покладистая. Что муж сказал, то и делала.
А Степан в это время что-то мастерил у себя во дворе.
Сначала Валерий Петрович не обращал внимания. Потом заметил: какие-то брёвна. Доски. Верёвки. Степан стучал топором с утра до вечера. Таскал от реки коряги, сухие стволы. Сушил их. Смолил.
— Ты чего строишь-то? — спросил Валерий Петрович однажды, проходя мимо.
— Плот, — коротко ответил Степан.
— Плот? — Валерий Петрович расхохотался. — Ты серьёзно? Плот? Как Робинзон Крузо?
— Ну.
— Да на кой он тебе? Двадцать первый век на дворе! Ты бы ещё колесо изобрёл.
— Может, и изобрету, — сказал Степан. — Ты смейся, смейся.
Валерий Петрович посмеялся. Всем рассказал: «Сосед-то мой — плот строит! Честное слово! Как дикарь какой-то!» Вся деревня хохотала. Ходили к Степанову забору, смотрели. А Степан — ноль внимания. Строил.
Через месяц плот был готов.
И это был не просто плот. Это было... нечто.
Шесть здоровенных сухих брёвен, стянутых стальными скобами. Поверх — настил из тёсаных досок. Посередине — шалашик из бересты, лёгкий, аккуратный. Сбоку — длинный шест. На корме — грубое, но хитрое рулевое весло. И — главное — на самой середине плота, на возвышении из камней, стоял маленький очаг. Настоящий. С камнями. Чтобы костерок развести, чайку вскипятить.
Вся деревня собралась смотреть.
— Ну, Степан, — сказал дядя Коля. — Это ты... дал. Это ж целое судно.
— Плот, — поправил Степан.
— Плот, плот. А чего ты на нём делать-то будешь?
— Сплавляться.
— Куда?
— По реке. До низовьев. А там — видно будет.
Мужики переглянулись. По реке до низовьев — это километров двести. Через леса. Через перекаты. Через пороги. На плоту — не каждый решится.
— А мотор? — спросил Валерий Петрович. — Мотор-то где?
— Нет мотора. Шест и течение.
Валерий Петрович снова расхохотался.
— Степан, ты дурак или притворяешься? Ты на этом — двести километров?! Да тебя на первом же перекате развернёт и об камни шарахнет!
— Может, и шарахнет, — сказал Степан. — А может, и нет. Километр по течению — это жизнь. Ты вот на своей «Казанке» носишься туда-сюда, а реку не видишь. Только мотор ревёт. А я — плыву. Не спешу. И реку чувствую. Она мне сама дорогу показывает.
— Философ, — фыркнул Валерий Петрович. — Ладно. Посмотрим, как ты завтра поплывёшь.
— А чего завтра? — спросил Степан. — Давай сегодня. Засветло до Косого плёса дойдём.
— Кто — мы?
— Ты и я. Ты — на своей «Казанке». Я — на плоту. Чей лагерь вечером лучше будет стоять — тот и победил. Идёт?
Мужики загудели. Засвистели. Захлопали. Валерий Петрович оглядел толпу.
— Идёт, — сказал он. — Только чур — не ныть потом. Что мотор — зло, а плот — добро. На равных. Кто быстрее дойдёт, у того и ужин вкуснее. Я ещё и рыбки наловлю по пути — со спиннингом.
— Договорились, — кивнул Степан.
Они стартовали в полдень.
Валерий Петрович — с рёвом. Вздыбил нос. Помчался по реке. Минут через пять лодка превратилась в точку и исчезла за поворотом.
Степан оттолкнулся шестом.
Плот медленно, плавно отошёл от берега. Течение подхватило его. Понесло. Степан стоял у рулевого весла, смотрел вперёд. Вода журчала под брёвнами. Солнце грело. Ветер был тёплый.
Через полчаса он развёл костерок в очаге. Поставил воду в котелке. Достал из мешка хлеба, сала. Сидел на краю плота, свесив ноги в воду. Ел хлеб, смотрел на берега.
Мимо проплывали сосны. Песчаные отмели. Заливные луга. Птица какая-то вспорхнула из кустов. Рыба плеснула у самого плота. Степан улыбался.
Он не торопился. И в этом — не-тороплении — была какая-то огромная, настоящая свобода.
Валерий Петрович домчался до Косого плёса за два часа.
Лодка и правда была хороша. Шла ровно. Мощно. Пожирала километры.
Он выбрал место для лагеря. Причалил. Вытащил из лодки палатку — новую, двухслойную, за пятнадцать тысяч. Надувной матрас. Спальный мешок. Складной стол. Складной стул. Газовую горелку. Консервы. В общем — всё по уму.
Разбил лагерь. Надул матрас. Разогрел ужин. Достал термос с чаем. Сидел и смотрел на реку. Ждал Степана.
— Ну, где ты там, Робинзон? — усмехался он. — На своём корыте. Поди, уже шест сломал. Или на мель сел.
Стемнело. Степана не было.
Валерий Петрович забеспокоился. Достал фонарь. Посветил на реку. Пусто.
«Может, случилось чего? — подумал он. — Может, перевернулся?»
Он хотел уже садиться в лодку — ехать искать. Но тут заметил в темноте — далеко-далеко — огонёк.
Огонёк плыл по реке.
— Да ну, — прошептал Валерий Петрович. — Не может быть.
Огонёк приближался. И скоро уже можно было разглядеть: это горел костерок. Прямо на плоту. А над костерком висел котелок. А рядом с котелком сидел Степан. И что-то помешивал.
Плот подошёл к берегу. Мягко. Бесшумно. Степан ловко подогнал его к отмели. Спрыгнул в воду. Привязал плот к коряге.
— Принимай гостя, — сказал он.
— Ты как дошёл-то? — Валерий Петрович смотрел на него во все глаза. — Ты когда вышел? Шесть часов назад! Двести километров!
— Дошёл, — сказал Степан. — А ты чего? Заждался?
— Я думал — ты к утру только...
— А я не спешил. Но не спешил — и пришёл. А ты спешил — и ждал. Парадокс.
Он хитро прищурился. Валерий Петрович смутился. Действительно — примчался быстрее всех, а сидит на берегу, как дурак.
— Ладно, — сказал он. — Лагерь у меня готов. Сейчас ужинать будем. У меня консервы, хлеб, чай...
— Погоди, — перебил Степан. — Ты ко мне на плот поднимись.
Валерий Петрович, всё ещё ошарашенный, взошёл на плот.
На очаге, в котелке, булькала уха. Настоящая. Из рыбы, которую Степан поймал по пути — прямо с плота, на леску. Тут же, на горячих камнях, лежали печёные картофелины. Отдельно — берестяной туесок с солью. И хлеб. И пучок черемши.
— Садись, — сказал Степан.
Валерий Петрович сел. Принял миску с ухой. Попробовал.
Уха была — божественная. Наваристая. Густая. С дымком. Не то что его консервы, разогретые на горелке.
— Где рыбу-то взял? — спросил он тихо.
— Поймал. По пути. Ты на своей «Казанке» проносишься — рыба разбегается. А я тихо плыву — она сама подходит.
Валерий Петрович молча хлебал уху. Молчал долго. Потом спросил:
— А не страшно одному-то? На плоту? По реке? Леса кругом...
— Не страшно, — сказал Степан. — Дома страшнее. В четырёх стенах. А здесь — воля. И — заметь, — он хитро улыбнулся, — бензином не пахнет.
Валерий Петрович промолчал. Но что-то в нём в этот момент дрогнуло.
Ночью они сидели у костра.
Над рекой встала луна. Огромная. Жёлтая. Вода серебрилась. Плот покачивался у берега. Степан рассказывал, как в молодости ходил на плоту до самого Ледовитого океана — тогда ещё леспромхоз гонял лес по реке, и они, мальчишками, прибивались к караванам.
— Вот это жизнь была, — говорил он. — Просыпаешься утром — над тобой небо. Засыпаешь — звёзды. И ничего тебе не надо. Только река. И Бог.
— Ты верующий? — спросил Валерий Петрович.
— А как же. В тайге все верующие. Нельзя в тайге — и не верить.
Валерий Петрович смотрел на угли. Думал о чём-то.
— Знаешь, Степан, — сказал он наконец. — Я ведь всю жизнь думал: главное — заработать. Купить. Лучше. Быстрее. А ты... ты просто плывёшь. И тебе хорошо. Я так не умею.
— Научишься, — сказал Степан. — Река научит.
Утром они двинулись дальше. Но Валерий Петрович не спешил. Сбавил обороты. Шёл вровень с плотом. Иногда — глушил мотор и просто дрейфовал. Смотрел, как Степан управляется с шестом. Как солнце играет на воде. Как стрижи носятся над обрывом.
Через три дня они вернулись в деревню.
— Ну, и кто кого? — спросили мужики.
Степан пожал плечами.
— Ничья.
— Да ну?
— Ничья, — повторил он. — Потому что мы не соревновались. Мы плыли.
Мужики не поняли. Но на всякий случай зауважали обоих. И «Казанку». И плот.
А через месяц Валерий Петрович купил у Степана за символическую цену старую резиновую лодку. Латанную-перелатанную.
— Ты чего? — удивился Степан. — У тебя ж «Казанка».
— «Казанка» — для дела. Для скорости. А эта, — он похлопал по резиновому борту, — для души. Чтобы тихо. Чтобы реку слышать. Как ты говорил.
Степан усмехнулся.
— Ну, тогда держи. Бесплатно отдам.
— Нет, — сказал Валерий Петрович. — Я заплачу. Потому что дело не в деньгах.
— А в чём?
— В том, что ты мне тогда на плоту показал. Как надо.
Степан кивнул. И они пожали друг другу руки.