— Лампочка перегорела в прихожей, — сказала я. — У тебя есть новая?
— Есть где-то, — сказал он. — Но я не очень понимаю, как это делается.
Я посмотрела на него, потом на лампочку, потом снова на него.
— Вкрутить лампочку?
— Ну, там же надо что-то отключить, наверное? Или нет?
Первые три свидания
Мне сорок три. Работаю в архитектурном бюро, разведена шесть лет назад. Дима нашёлся через общих знакомых — пятьдесят лет, преподаёт историю в университете, разведён два года назад.
Первое свидание — ресторан на Покровке, три часа. Он говорил про Серебряный век, про то, как менялся Петербург в начале двадцатого века, про Мандельштама. В какой-то момент процитировал Бродского — большой кусок, наизусть, легко, как будто читал вслух для себя. Я слушала и думала: вот это человек. Давно не встречала такого.
На втором свидании мы гуляли по Чистопрудному три часа и не заметили. На третьем он принёс мне книгу — сказал, что вспомнил про меня, когда читал, и хотел поделиться.
Я шла домой после третьего и думала: кажется, я влюбляюсь.
На четвёртое он пригласил к себе.
Что я увидела у него дома
Квартира была хорошая — большая, книги везде, на стенах репродукции. Но пыль на полках лежала ровным слоем, как будто её никогда не вытирали. На кухне в раковине стояла посуда — немного, но стояла. Пылесос в углу коридора — в упаковке. В упаковке, Карл. Новый, нераспакованный.
— Ты недавно купил? — спросила я, кивнув на него.
— Месяцев восемь назад, — сказал он. — Никак не разберусь с инструкцией.
Пылесос. Восемь месяцев и инструкция, с которой не разобрался.
Я решила не делать выводов сразу. Люди разные, бытовые вещи — не главное.
Потом перегорела лампочка.
Яичница
После лампочки — которую вкрутила я, без каких-либо отключений и с минимальными комментариями — мы пошли на кухню.
— Давай что-нибудь приготовим, — предложила я.
— Хорошая идея, — сказал он с искренним энтузиазмом. — Я могу попробовать яичницу.
— Попробовать?
— Ну, сделать. Я не очень часто готовлю.
— А что ты обычно ешь?
— Заказываю, — сказал он просто. — Или в университете столовая.
Он достал яйца, поставил сковородку. Постоял над ней секунд десять — с тем выражением, с которым люди смотрят на незнакомый прибор в аэропорту.
— Масло налить? — спросил он.
— Да.
— Сколько?
— Немного. Чтобы покрыло дно.
Он взял бутылку с маслом и налил щедро — почти треть сковородки. Посмотрел на меня с видом человека, который ждёт оценки.
— Меньше, — сказала я.
— А сейчас вылить часть?
— Да.
Он аккуратно слил лишнее в раковину. Поставил сковородку на огонь. Постоял.
— Теперь яйца?
— Теперь яйца.
Он разбил первое яйцо о край сковородки — неловко, половина скорлупы упала внутрь. Он смотрел на это с искренним расстройством.
— Ничего, — сказала я. — Выловим.
«Бытовая беспомощность у взрослых людей почти всегда имеет историю», — говорит психолог Ольга Белкина. — «Чаще всего это многолетняя модель, при которой за человека всё делали другие — мама, потом жена. Он не ленив и не инфантилен в широком смысле. Просто никогда не учился, потому что не было необходимости. В сорок пять лет начинать с нуля — это требует и желания, и усилия».
Я смотрела на него, как он вылавливает скорлупу деревянной ложкой, и думала: он правда старается. Это не лень. Это человек, которого просто никто никогда не учил.
Откуда это взялось
За яичницей — которая в итоге получилась, пусть и со второй попытки — он рассказал про себя.
До сорока лет жил с мамой. Не из-за трудностей — просто так сложилось, большая квартира, всем удобно. Мама готовила, убирала, чинила, меняла лампочки. Потом женился — жена взяла на себя весь быт сразу, без разговора, сама. Он занимался наукой, писал статьи, читал лекции. Развёлся два года назад — и оказался один на один с квартирой, которую не умеет обслуживать.
— Я понимаю, что это странно, — сказал он. — В моём возрасте.
— Немного, — согласилась я.
— Я учусь. Медленно, но учусь.
— Пылесос в упаковке восемь месяцев.
— Это я преувеличил немного, — сказал он. — Семь.
Мы оба засмеялись.
Психолог Сергей Ларионов называет таких людей «функционально взрослыми»: «Они вполне состоятельны профессионально и интеллектуально, но в бытовой сфере существуют в уровне подростка, которому никто не объяснил базовых вещей. Это не патология — это пробел, который при желании закрывается. Вопрос только в том, есть ли это желание».
Желание у него, кажется, было. Он смотрел на яичницу с таким же интересом, с каким смотрел на Мандельштама.
Что я решила
Дома я думала долго — дольше, чем обычно после свидания.
Он цитирует Бродского наизусть. Водит меня в рестораны, в которые я хотела попасть. Помнит, что я говорила на первом свидании, и возвращается к деталям — это редкость, я знаю. Умеет слушать так, что хочется говорить дальше. Умеет молчать рядом — что вообще встречается реже, чем хотелось бы.
И не умеет вкрутить лампочку, пожарить яичницу, распаковать пылесос.
Я думала: могу ли я жить с человеком, которому надо объяснять, сколько масла на сковородку? Честно — не знаю. Это другой вопрос, чем «нравится ли он мне». Нравится — да, очень. Но нравиться и уживаться каждый день — разные вещи, я это уже знаю из первого брака.
С другой стороны: он не притворяется, что умеет. Не делает вид. Стоит над сковородкой и смотрит честным взглядом человека, который первый раз видит открытый огонь. Это, как ни странно, подкупает.
Он написал вечером: «Спасибо за яичницу. Вернее, за то, что ты её спасла».
Я улыбнулась. Ответила: «В следующий раз попробуй сам, до моего прихода».
Он написал: «Договорились».
Я не знаю, что из этого выйдет. Но попробовать стоит — хотя бы из любопытства. Люди, которые цитируют Бродского и честно признают, что не умеют пользоваться пылесосом, встречаются реже, чем те, кто умеет всё, но не замечает тебя за ужином. Я давно уже делаю выбор в пользу первых.
Он не умеет ничего бытового — это проблема или просто пробел, который можно закрыть?